ответ в нить или вернуться в lit
121783030.jpg - (204.12KB , 990x660 ) скачать тред
847
в жаркую землю летом толкались посохи,
звезды текли дорогами птичьих стай.
долго ходил по болоту как посуху?
а вот теперь - летай!
жди на пустых полях голубых проталин,
в небе всю зиму темно - не видать ни зги.
знаешь, как сделать, чтобы твой дом летал?
сожги.

спрятано под снегами, а до сих пор болит,
сажей рисует по белому пройденную версту.
летом мещерские девочки щурились в выгоревший зенит,
и были глаза их - как ягоды, прозрачные на свету.
ветер одних загонял под крыши, другим - пел,
нес над кронами и над кровлями красный горячий сон.
в нежилых домах по углам собирался пепел,
в уголках глаз - соль.

что отжило - засыпано этой солью,
не стирать белья, со стола не сметать крох -
не поет вода, никого не хранит осока,
никого не ловит за щиколотки мокрый мох.
все равно зима, над землей долго стоят льды.
по утрам так сонно, не разлепить век.
это был дом.
дом, а потом дым.
а потом снег.

любимых стихов тред
848
ну а лето такое - обняться и не дышать
под мостом возле старой помойки сидит клошар
гладит спинку кошачью болезненно тонкой рукой
он вчера, как на грех, подобрал с мостовой
лихорадку в случайном свёртке - казалось, там хлеб

-как ты думаешь, кошка, возьмёт Он меня в подмётки?
кошка фыркает: что мне за дело. пойду за селёдкой
на Сент-Оноре

лихорадка приходит ночью к его изголовью
незаметно целует в покрытый испариной лоб
(это чувствуешь, будто бы в кость забивают гвозди)
кошка видит её насквозь, говорит между прочим
- ты не зарилась бы, дорогая, на добрых людей
не была бы бесплотной - не ушла б от моих когтей!
лихорадка в ответ хохочет

кошка думает: ладно бы, карма, дожди, жандармы -
от своей доброты он, похоже, совсем ослеп
этот мальчик и прошлую жизнь провисел под мостом в петле
за чужие грехи
а кого я любила сама, не считая селёдки?
что же, струшу сейчас? девять жизней - и лишь одна тень
да и та подыхает в полдень...
ну что же, вперёд
а не то он умрёт ведь

лихорадка приходит ночью, шаги тихи
со стены ей на спину кидается чья-то тень

***

над Парижем чаинками чёрные птицы кружат
под мостом
кошка маленькой каменной пастью скалится в синь
вдоль по берегу, руки в карманы, гуляет клошар
Сена после болезни стала казаться ещё красивей

да и лето такое - обняться и не дышать
>>
849
Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,
Заливаю глаза вином,
Чтоб не видеть в лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам,
Самогонного спирта – река.
Гармонист с провалившимся носом
Им про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,
Непокорное в громких речах.
Жалко им тех дурашливых, юных,
Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Жалко им, что октябрь суровый
Обманул их в своей пурге.
И уж удалью точится новой
Крепко спрятанный нож в сапоге.

Где ж вы те, что ушли далече?
Ярко ль светят вам наши лучи?
Гармонист спиртом сифилис лечит,
Что в киргизских степях получил.

Нет! таких не поднять, не рассеять!
Бесшабашность им гнилью дана.
Ты, Рассея моя… Рас… сея…
Азиатская сторона!
>>
850
Это ты написал?
>>
851
>>850
Нет
>>
852
Петрик боится ложиться:
Пятую ночь
Петрику снятся злые шаги за спиной,
Резкий щелчок металла, хриплый окрик "Эй, ты!".
Кончики пальцев за такт успевают остыть.
В горле комок, кастаньеты в ушах стучат.
Лямка футляра
рывком
слетает с плеча.
Гулкий негромкий стук.
Медный вкус во рту.
Всё, доигрался, парень.
Они уже тут.
Первый удар будет в спину, он знает,
ведь он здесь был.
Петрик послушно падает на бок,
ревёт, как бык.
Слышит невыносимый,
страшный, как нож к ребру,
Хруст ломаемой деки, стоны рвущихся струн...

Он просыпается с воплем,
руками неверными воздух месит,
Шарит вокруг.
Находит.
На месте.
Она на месте!
Всё хорошо, жива, ни царапинки, ни пылинки нет...

Слуги молчат: слепой хозяин скрипку баюкает,
Гладит тугие струны, шепчет ей: "Не покинь..."
И узловатыми пальцами
Перебирает колки.
>>
853
Это ты написал?
>>
855
Бывает, просыпаешься поутру:
пафосный, хмурый, смотришь с тоской в окно.
Что бы сказал сейчас твой ушедший друг?
Не всё ли равно?
Ты заметил? Они давно сжимают кольцо.
Скоро, должно быть, уйдёшь к ним сам.
У меня в плеере полно мертвецов:
их музыка, их голоса.

Это не страшно, выдохни, оглянись.
Даже забавно, эдакая игра:
мертвые говорят из книжных страниц,
из старых телепрограмм.
Мертвые в каждом доме, в любой толпе,
На улицах, на плакатах, в старых газетах.
Я, например, не знаю, где я теперь,
Когда ты читаешь это.
>>
856
Он когда-то считал, что жить не сумеет иначе -
Накопить на машину, уикенд проводить на даче,
Удобрять сельдерей, лопатой раскидывать снег,
Навсегда забыть о полетах,
Даже во сне.

Даже во сне он не вздрагивает от рева
Сирен ПВО, от взрывов и визга пуль.
И вставая ночью попить воды, где-то полвторого,
На вопрос "Ты как?", отвечает всегда
"Нормуль".

Нормуль. Как в Китае - новый девиз правленья.
Он солиден, ответственнен, важен - совсем большой.
Он моет посуду, он поливает растенья.
Полюбил спокойствие. Искренне,
Всей душой.

Он так рад, что ты не побываешь, Венди,
В радиацией выжженом
Неверленде.
>>
857
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало повторяя.
>>
860
Когда новое солнце,
Пробившись сквозь толщу времени
Найдет наши с тобой города
На дне океана,
Новые люди сложат о нас легенды,
В которые сами же перестанут верить.
Будет ли тогда поздно
Так же как сейчас – рано?
Будет ли лучше, если рыбы
Смогут проплывать в двери?
Когда водоросли затянут площади и проспекты,
Забредший в городскую ратушу луч,
Вспугнет целое семейство крабов,
Когда океан сможет листать эти улицы
Как конспекты,
Когда сотрутся имена сильных,
сквозь имена слабых,
Совершенно точно утратят смысл
Наши изобретения и монеты,
Шоссе, автобусные остановки, трассы, аэродромы,
Когда некому будет произнести «где ты»,
Ни на одном из языков хоть отдаленно знакомых,
Станем ли мы тогда ближе, чем сейчас,
Станем ли мы роднее?
Сплавившись в нечто абсолютно прошедшее
Будем ли дождем в Нью-Лондоне, Нью-Сиднее?
Станем ли ветром
в кронах их Нью-России?
Когда они назовут мир словом
По-настоящему непроизносимым?
Когда циферблата кончится круг
Там, в эпохе Нового круга
Дотянемся ли - тенями рук,
Сможем ли простить друг друга?


Сегодня приходил ветер
Раскачивать ветки,
Облака мои и сомнения
разгонять
Представляешь,
сегодня, в апреле, в нынешнем веке.
Приходил ветер.
Просил понять.
>>
861
чтобы заметить, как начинается непорядок, необязательно быть ученым.
хьюстон, у нас проблема. третьи сутки подряд горизонт остается черным.
каждый из нас носит в себе взлетную полосу и вокзал,
мы пока еще не забыли,
как это: когда поднимаешь к небу глаза - и глаза становятся голубыми,
и в ноги сквозь мертвый камень толкается палуба корабля.
пить эту синь и зелень во все зрачки,
говорить друг другу: Земля...

потому как - а что еще говорить друг другу,
если в каждом горит и бьется земная ось?
черная плоскодонка идет по лунному грунту, просвечивая насквозь.
хьюстон, у нас невозможная ночь, хочется что-нибудь видеть ясно:
гаснущий парус, серебряный спутник, призрака в капюшоне, чужое лицо,
хьюстон, все тихо, но отчего-то кажется, здесь опасно.
к этому можно привыкнуть, в конце концов,
перебирать неподвижную пыль, убивать тишину и скуку,
сниться друг другу гуляющими под дождем.
черная плоскодонка идет по лунному грунту.
хьюстон, у нас проблема: мы никого не ждем.

мы остаемся последней данью невидимым пристаням, полупрозрачным снам,
не отвечай, чего там, перепиши нас по именам,
повесь на стене в два ряда черно-белые фото -
мы лгали, когда улыбались фотографу, и поступали верно.
все было верно.
хьюстон, отбой. не до этого, извините.
мы ни при чем, нам ни холодно, ни горячо.
каждый из нас свой собственный спутник на длинной орбите.
каждый - свой собственный призрак, стоящий за левым плечом.
>>
862
позолочена, опоясана одуванчиками плита.
эх, Мюнхгаузен, дело ясное — нам сегодня не полетать.
зацветает оленья вишенка, осыпается при ходьбе,
Бог, он ласковый, только вишь он как позаботился о тебе.
шпага острая, туфель лаковый там не в моде наверняка.
я уже все глаза проплакала — невозможно, нельзя, никак
не поверится, не уместится в леденящую пелену.
слышишь, Карл, через пару месяцев собираемся на луну,
будет море шершаво-каменно серебриться в лучах Земли,
не разбрызгать его руками нам и в бутылку не перелить,
будут прятаться темы вечные за прибрежные валуны,
буду ждать тебя летним вечером на другой стороне луны,
только ты прилетай, потрожь ее, переслушай ее мотив.
эх, Мюнхгаузен, дело прошлое — нынче пушек-то не найти,
бьются рюмками, колют вилками, негодуют на молодежь,
конь твой старенький половинками дезертировал — не найдешь,
так и бродит все, хнычет жалостно, как известно из новостей.
слышишь, Карл, приезжай, пожалуйста, на любой из его частей,
будем вишни срывать обоймами, будем верить тебе во всем.
эта лодка с такой пробоиной — дальше неба не унесет,
там-то каждому, верно, выдан щит в непроглядном конце пути.
эх, Мюнхгаузен, что ж ты, выдумщик, так не вовремя пошутил.
канул в лето с резными ставнями, в разноцветные берега,
слишком многое нам оставлено, чтоб так запросто проморгать.
май за окнами, память пропита, тридцать два на календаре,
я ищу твой усатый профиль там, в полнолунистом серебре.
над придуманными сюжетами
опадает слезой вода.
вытираем лицо манжетами.
улыбаемся, господа.
>>
863
Из-за пазухи вынув щенка-сироту,
Обратился Хозяин со словом к Коту:
"Вот что, серый! На время забудь про мышей:
Позаботиться надобно о малыше.
Будешь дядькой кутенку, пока подрастет?"-
"Мур-мур-мяу!" - согласно ответствовал Кот.
И тотчас озадачился множеством дел -
Обогрел и утешил, и песенку спел.
А потом о науках пошел разговор:
Как из блюдечка пить, как проситься во двор,
Как гонять петуха и сварливых гусей...
Время быстро бежало для новых друзей.
За весною весна, за метелью метель...
Вместо плаксы-щенка стал красавец кобель.
И, всему отведя в этой жизни черед,
Под садовым кустом упокоился Кот.
Долго гладил Хозяин притихшего Пса,
А потом произнес, поглядев в Небеса:
"Все мы смертны, лохматый... Но знай, что душа
Очень скоро в другого войдет малыша!"
Пес послушал, как-будто понять его смог,
И... под вечер котенка домой приволок.
Тоже - серого! С белым пятном на груди!..
Дескать, строго, Хозяин, меня не суди!
Видишь, маленький плачет? Налей молока!
Я же котику дядькой побуду пока...
>>
864
>>863
прослезился. Трогательно.
>>
865
Ванька с размаху в стену втыкает нож: "как потемнеет лезвие -- кличь подмогу". Тащит к двери рюкзак, на больную ногу тяжко ступая. Молча глядит в окно. Там, за окном, сгущаются облака, тает кармин заката, поют сирены. Марья сидит, к груди подтянув колени, часто моргает, пялится на плакат со знаменитой четверкой из Ливерпуля, думает про себя "кто ж тебе поможет: глуп, неудачлив, хром, и такая рожа, будто в младенчестве в уксус тебя макнули".

Ванька шнурует ботинки, берет тесак, думает про себя "Не реви, ну что ты, ну некрасив, ну глуп. Тоже мне, забота. Ты у меня -- за ум, ты -- моя краса". Сам затворяет дверь, входит в темный лифт, едет, от вони рукой прикрывая нос. Марья себе позволяет немного слёз: ровно три капли и сдавленный жалкий всхлип.

Где-то за МКАДом -- бархатные поля. Ветер свистит, злые вести несёт с востока. Роща за окнами шепчет: суха осока, нежен шиповник, глух камень, сыра земля. Марья сидит на месте. Два дня. Две ночи. Что-то поёт под нос себе, как умеет. Вечером третьего дня нож в стене чернеет и начинает плакать и кровоточить. Марья хватает гладкую рукоять, тащит его из стенки, выходит в город. Думает про себя: "я иду, я скоро, ты постарайся как-нибудь устоять..."
>>
866
Слышишь, серая шкура? Послушай, не слышит он! Я же вижу, как ты по кончик хвоста влюблен –
про опасность забыл, как двинулся головой. Ну, давай-ка, еще на месяц при всех завой!
Я же вижу, как ты глядишь на нее, дурак, провожаешь до дома, слушаешь болтовню,
этот треп про музыку и философский мрак про кино, равноправие, фото в журналах «ню»,
про модерн, постмодерн, политику, шмотки, шлюх … Ты теряешь не только голову, но и нюх.
Не гуляй с ней ночами, слышишь, не жди луны, не давай проникать в твои мысли, тревоги, сны,
а еще – не води даже близко ее от норы!
Ей с тобой интересно – до времени, до поры. Но когда будут выть сирены между домами,
и захлопает ржавой пастью стальной капкан, она бросит тебя и вернется обратно к маме,
перестанет есть мясо… На шее твоей аркан, тебе колют снотворное, вяжут и тащат в клетку.
Где теперь твоя девочка, милая, твоя детка? Где ее обещания – быть навсегда вдвоем?
Она будет ходить в музей или клеить марки. В лучшем случае – раз посетит тебя в зоопарке.
Если в худшем – посмотрит на чучело на твое, там, в музее… с другим, в один из деньков субботних,
говоря ему те же сопли из тех же фраз.
Может, ты и не знал, но отец у нее охотник, и ему не хватает шкуры – твоей как раз,
положить на паркет вместо коврика у камина.
Он с большим удовольствием выстрелит тебе в спину, и возможно, по-своему будет немного прав.
Твое место не здесь – в лесу, у дремучих трав, где нет серого камня, бетона, метро и злобы,
где вода из ручьев, где птицы в ветвях кричат, где не знают о лжи, и есть все условия, чтобы
жить спокойно с волчицей, воспитывая волчат.
Слышишь, серая шкура? Всю жизнь в человечьем теле – станет тесно, и город – он все же не лес родной.
Да послушай, я вижу, глаза твои пожелтели, ты не слышишь – все думаешь только о ней одной.
В общем, ладно, иди, иди к своей малолетке, ты меня своим видом и так разозлил уже!

Только помни, ты с ней окажешься все же в клетке. Пусть в трехкомнатной даже, на двадцать шестом этаже.
А потом, через годы, куря на балконе приму, ты в тоске на луну завоешь, как выл не раз…
А луна не ответит – покатится молча мимо, и исчезнет долой с твоих человечьих глаз.
>>
867 1754027686.jpg - (17.03KB , 180x190 )
867
>>866

Ах ты ж ебаный ты нахуй.
Чуть не распидорасило всего. Спасибо, бро.
>>
870
Доктор Шредингер, Ваша кошка еще жива.
Написала бестселлер, прекрасно играет в покер
(На каре из тузов ей всегда выпадает джокер),
Раздает интервью, в интернете ведет журнал,
И, сказать по секрету, весьма популярный блоггер.

Ящик – форма Вселенной, какой ее создал Бог.
Геометрия рая: шесть граней и ребра-балки,
По периметру – вышки, забор, КПП, мигалки.
Иногда вспоминается кресло, камин, клубок,
И его почему-то бывает ужасно жалко.

Доктор Шредингер, Ваша кошка не видит снов,
Бережет свою смерть в портсигаре из бычьей кожи,
Не мечтает однажды создателю дать по роже,
Хочет странного – редко, но чаще всего весной.
Любит сладкое. Впрочем, несладкое любит тоже.

Вероятности пляшут канкан на подмостках стен,
Мироздание нежится в узких зрачках кошачьих.
Ваша кошка, герр Шредингер, терпит невольный плен
И не плачет. Представьте себе, никогда не плачет.
>>
871
Жил-был кот, был любим всей семьей зверь разумный и древний.
Объявили войну, за мужьями пришел эшелон.
А хозяйка кота увезла к своей маме в деревню
И уже из деревни ушла добровольно на фронт.

Кот питался ботвой и зеленой картофельной стружкой –
Эта добрая бабка всегда оставляла поесть –
Похудел, ослабел, колтуны появились на брюшке,
На спине повылазила прежде роскошная шерсть.

Как-то вышел на улицу, дома сидеть надоело
И попался в ловушку, повис, завертелся, утих.
Подошел человек, наклонился и выпутал тело,
Ободрал его, выварил, съел и остался в живых.

Там вернулись хозяева, стали копить понемножку,
Восстанавливать жизнь, и когда новый дом был готов,
Приглядели себе подходящую новую кошку.
Если смерть жрет людей, стыдно помнить про гибель котов.

Бродит сон под Луною, Луною, что снега белее,
Сон такой, что хозяин вскочил, все на свете кляня –
Бродит кот, кот облезлый, с обрывком шпагата на шее
И мурлычет: «Хозяин, зачем ты оставил меня?»
>>
872
>>871
Продрало до кишок.
Продолжаем.
>>
873
Почему у героя холодный кошачий взгляд?
Вас опять обманули - он тоже идёт вслепую.
По нему не стреляют, о нет, по нему палят.
У него под рубашкой сегодня четыре пули.

Эти первые кадры обманчивей женских снов.
Убивают и в них. Но не в нашем условном фильме ж.
Так что пуля вошла на излёте. Причём весной.
Потому не фальстарт, а фальшивый, но всё же финиш.

За вторую герой отработал чужой контракт,
Отработал по полной - без жалоб, без слёз и воя.
Начинал до заката и вкалывал шприц утра
В посиневшие вены под зорким зрачком конвоя.

Между нами: о третьей он сам иногда молил,
Выходя покурить из своей непутёвой роли.
У дверного звонка оборвалась верёвка - пли.
Кинолента трещала, но цепко держала ролик.

Он и знать не хотел о судьбе своего рубля.
По заклятым друзьям недоеденный плакал ужин.
Он стрелялся со всеми, кто мог по нему стрелять,
Но до выстрела в сердце не знал, что кому-то нужен.

Почему у героя тигриный, голодный рык?
Он набрёл наконец на тропу. На свою тропу ли?
Даже титры не скроют умелой его игры,
Как рубашка навыпуск не скроет четыре пули.
>>
874
Когда его били фашисты
в концлагере
и ухмылялись:
«Попался...» —
он прятал одно —
свои руки костлявые,
только бы не по пальцам.
Потом его вызвал
к себе вертухай —
фашистик розовый,
чистый:
«Дадим инструмент...
для начальства сыграй...» —
а он процедил:
«Разучился...».
И он выступал с лопатой в руках
в изысканном обществе мусора,
но в пальцах его —
в десяти тайниках
пряталась музыка,
музыка.
И ночью,
когда прорезался сквозь мглу
лунный крамольный краешек,
углём
он грубо чертил на полу
клавиши,
клавиши,
клавиши.
В ком-то урчала гнилая фасоль,
кто-то вышёптывал имя зазнобы,
а от неструганых
«фа»
и «соль»
в пальцы
вонзались
занозы.
И он играл до рассвета,
как мог, —
срывался,
мучился,
пробовал,
хотя получить он
только и мог —
букет из колючей проволоки.
Было не страшно ему,
что убьют, —
в гибели нету позора,
было страшнее,
что слаб этюд,
особенно в части мажора,
И он, возвратившись,
не пил,
не рыдал,
Весь, как сплошное
оттуда,
он от холстины
продрогший рояль,
словно ребенка,
откутал.
И старец
со скрепками в бороде —
владыка консерватории,
прослушав, спросил озадаченно:
«Где
вы так хорошо подготовились?»
...Играй, пианист!
Отплывает барак —
ковчег твоей музыки Ноев,
но, криком крича,
проступает сквозь фрак
невидимый лагерный номер...
>>
875
Мы встаем до света, накидываем плащи из искристой драконьей кожи, берем мешки и идем на запад, пока раскаленный щит поднимается над землёй, и ледок трещит под ногами, и тонко пищит москит. Мы ползем среди гор вдоль маленьких бурных рек, ядовитый дым из расщелин нам ест глаза, с каждым днем холодает, браге нас не согреть. Мы идем добывать дракона, возможно, треть или даже две трети из наc не придут назад.
По шести из нас плачут виселица и кол, трое — мрази рангом поменьше, их ждут в тюрьме, у троих — разбиты сердца: всем идти легко. Только мне так страшно, что целый день в горле ком. Я тринадцатый — проводник, знаток этих мест. Мы не знаем толком, каков из себя дракон. Я слыхал, он, как только хочет, меняет вид: может стать человеком, птицей, кустом, рекой, он и сам иногда забывает, кто он такой, и годами живет в тумане, как будто спит.
Мы находим с утра на стоянке его следы, часовые не помнят ночи, но все дрожат, мы идем под флагом победы в узде беды. Вдалеке то и дело виден багровый дым, придорожные камни трещат, отпуская жар.
Я вожусь с костром, я могу развести костер из любой древесины и под любым дождем. Мне сегодня снилось: огонь из меня растет; я подскакивал с криком, пил воду и щеки тер.

И полет был высок, и коготь мой был остер, и сухая шкура шипела «Чего ты ждешь?»
>>
876
ты любишь меня как маленькую. слабый чай
наливаешь в чашку с цветочком, подсовываешь конфету,
и целуешь в лоб, и в одиннадцать гасишь свет.
разобью твою чёртову чашку. скажу, нечаянно.
и как ни споткнусь - все нежность,
и как ни заплачу - жалость.
а я не маленькая совсем, меня четырежды звали замуж,
и я ни разу ни за кого не вышла.
мое сердце трижды разбито и склеено трижды,
погляди у меня внутри, там давно все выжгло.
а ты любишь меня как маленькую, как лапочку,
и поэтому я все время хожу на цыпочках,
чтобы казаться выше, каланчой расти, греметь воскресною колокольней,
а ты любишь меня как маленькую, зачем это ты, мне больно...

ты любишь меня как большого, а я забыл кошелек и шарф,
мерз на автобусной остановке, смотрел в рюкзаке и в карманах шарил.
ты ходишь неслышно и коротко говоришь, чтобы не помешать;
а может быть, я хочу, чтобы мне мешали!
давай говорить, что на улице гадко и дождь пошел,
дурачиться, спорить по пустякам, ловить на шее щекотный шепот,
а то я думаю про большое, пью кофе такими вот чашками, как большой,
и вечером скорая помощь приедет ко мне, как к большому.
ты спрашиваешь: неужели я тебе не надоела? -
как будто я занят очень серьезным делом.
нет бы сказать: ошибись где хочешь, я потерплю.
но ты любишь меня как большого. я тоже тебя люблю.

ты любишь меня как попало, как кто угодно,
как пить апельсиновый сок, как фотографировать крыши,
ты любишь меня, говоришь, что со мной свободно -
тебе с кем угодно свободно, никто не лишний,
ты любишь тонких и толстых, существующих и бумажных,
а мне бы взять и пропасть - поглядеть, как тебе станет страшно,
как станет неловко и холодно, тихо и опустело...
я так боюсь, что не станет, в этом-то все и дело...

наизнанку вывернули же, черти, как мне теперь рассказывать,
что больше всего на свете
я хочу сто сорок четыре тысячи глаз.
чтобы как только закончится земная зимняя маета,
в каждом зрачке унести по лицу - растерянному, живому,
с веснушками на носу и с морщинками возле рта,
с проседью на висках, глядящих в темные водоемы
пьющих взахлеб шоколадный август, бессонных на бледной заре,
и еще я хочу диктофон с нескончаемой пленкой и батарейкой.
выговаривать их бесконечно, не путаясь, не фальшивя,
целую темную вечность, пока иду
туда, где потом соберутся все маленькие и большие,
в городе занебесном,
в следующем году.
>>
906
Когда, озверев от войны и обмана,
В какой-нибудь слишком засушливый год
Народ призовёт и восславит тирана,
Тиран призовётся и двинет в народ.
Когда он найдёт самый маленький город
На карте огромной, как небо, страны,
Я знаю, приятель, что в городе этом
Как пить дать окажемся мы.


Когда, по законам любого романа,
История вскоре свершит поворот,
Народ проклянёт и себя, и тирана,
Тиран проклянёт свой бездарный народ,
Когда он решит выбить дурь и свободу
Из задниц неверной, как ветер, страны,
Я знаю, приятель, что мы-то с тобою
Как пить дать не снимем штаны.

Когда же под сенью столетнего вяза
По новой пробьются живые ростки,
Когда у тирана откроется язва,
Когда он завоет от смертной тоски,
Когда его слугам, натёршим мозоли,
Уже не найдется, кого и казнить,
Я знаю, приятель, что мы-то на зло им
Как пить дать останемся жить.
>>
908
Когда молния в тело врезается жезлом Божьим,
успеваешь отметить, что пахнет палёным - спорим?
Эта молния входит в тебя, как в ножны,
а когда выходит, ты пуст изнутри и чёрен,
как чужой сигаретой в шутку прожжённый шарик.
Оседаешь на землю, в которой напрасно корни
молния ищет, привыкнув к деревьям. Шпарит
дождь по пятам - тоже кажется чёрным.
Больше ведь ничего на свете не изменилось.
Ты обнаружишь это сразу, как только встанешь.
Будут глаза твои чёрными, как черила,
которыми, может быть, ты след по себе оставишь.
Будут от этих глаз матери прятать младенцев.
Ты им не объяснишь, что гроза уже миновала,
что в той же мере зрачки принадлежат владельцу,
как после бомбардировки на месте домов - провалы.
Ты притерпишься вскоре, что пахнет палёным мясом,
что к утру под ногтями всегда проступает копоть,
что до дня своей смерти ты не был живым ни часу.
Но когда ты умрёшь, у тебя уже будет опыт.
>>
919
На озерный берег выкатился прилив
Поднялись на свет из крутокипящей пены
Белый мрамор стен, густая зелень олив -
все, что в этом мире носит имя Равенны.

Белый мрамор стен, густая зелень олив,
а над ними - рука Господня парит незримо
подойди, дотронься, запомни, покуда жив,
ибо это – мудрость, мощь и величье Рима.

Но не все готовы здесь доживать свой срок
потому что, снегом в лицо, дождинкой за ворот
на семи ветрах, на скрещении всех дорог –
этот город, который «город, который Город».

Спутник наших дней, ночей неусыпный страж,
старший брат, наставник, город единокровный,
нам читать Тибулла раньше, чем «Отче наш»,
изучать историю мира по родословной.

Разве сможет святой отец отпустить грехи
нам, кто помнит, что прежде Бога - царили боги
а том, как мы умеем писать стихи,
помнят все притоны Аппиевой дороги.

А Равенна – это пепельный крест во лбу
и с любой стены глядит небесный хозяин
а том, как мы умеем играть в судьбу,
как деремся мы, спроси воронье окраин.

Опрокинулась чаша, и варвар махнул крылом
но ведь кто-то же должен встать за наши святыни
за трактаты Катона, девушку за углом
и, привычный уху, звук площадной латыни.

Мы стоим плотиной на побережье тьмы
после нас – свинцовый дождь, пустота, забвенье,
и выходит, что все, чего в жизни достигли мы,
это счастье погибнуть в Риме, а не в Равенне.

Там на севере, сизый Рейн и плывет над ним
все, что станет вскоре сивым тяжелым дымом
вместо нас. Но все-таки - тот, кто растопчет Рим,
за каких-нибудь двести лет тоже станет Римом.
>>
920
А потом однажды на улицы выйдут танки, темно-зеленые морды с открытым дулом, опустеют города, деревни и полустанки, смерть взяла свое - и более не вернула. Провода повиснут, замолчат безжизенно окна, ваше слово, товарищ танковый пулемет. Только маленький желтый мишка лежит одиноко у окна в подвал, ногами плюшевыми вперед.

И когда не останется ни дома, цветов и мамы, только летний лагерь на западном рубеже - поднимутся куклы с синими волосами и велосипеды, забытые в гараже. И пойдут домашние львы со свалявшейся гривой, вспомнят, что они же хищные и опасные. И ползут опустевшие улицы - тихо, криво. На июльских кленах листья от жара красные.

Тише, тише, ты не бойся, все будет славно. По пустому городу последняя армия строится. Гусеница Мурзик у них за главного, а после него - пластмассовый викинг-пропойца. Если те, кто старше - отступили и обманули, то игрушки пойдут воевать, и взаправду даже.
И пока они здесь стоят - никакие пули,
никакие ракеты не смогут дальше.

P.S.
Я не знаю, умеют ли умирать игрушки. Я усталый сказочник с закрашенной сединой. Артиллерия накрыла старую грушу, где когда-то ребята игрались детской войной. Битое стекло и выжженный куст сирени. Тишина, в которую вплавлен разбитый дом. Опустевшие гильзы. Ветер мешает тени. И коричневый лев с распоротым животом.
>>
922
Партизан Евдокимов,
в прошлой жизни известный под ником Besheniy Volk,
выбирает поляну посуше, снимает рюкзак
и ложится под черные елки.
Он спит ровно сорок минут, ему снится мама,
письменный стол, безлимитка, кенийский кофе – короче, снится.
Это бывает со всеми, но с ним отчего-то чаще других.
Небо плывет голубое, будто бы в мирное время.
Все под контролем.
Пока что его не считают психом
Никуда не деться,
прятаться, злиться, давиться
всухомятку колючей виной, -
и не знать, зачем…
Евдокимов давно – пожалуй, с начала военных действий -
подозревает у себя паранойю,
клиническую, обстоятельную, как в учебнике.
В отряде есть фельдшер Сережа, лечит больных, опекает убогих.
Евдокимов ему доверяет как господу Богу,
больше, чем лучшему другу, больше, чем всем на свете.
просто за то, что Сережа никогда не бывал в Интернете.

Партизанка Максимова, Lady Max, истеричка и стерва,
сначала писала капслоком: стрелять по сукам,
клепала статейки, подписывала бумажки,
потом отрубили сеть и Максимовой стало страшно,
дальше сама не помнит – случается, сдали нервы,
объявилась вечером в куртке с чужого плеча,
сбила ноги, сгорела на солнце, плакала по ночам,
требовала собраться и штурмом идти на столицу,
потом немного притихла, заведует складом бутылок
с зажигательной смесью.
За истерику на войне положена пуля в затылок,
но здесь –
сплошь умные, тонкие, интеллигентные люди,
на Максимову даже никто не злится.

Легендарная личность в отряде – True Patriot,
теперь партизан Белоносов,
призывал уходить в подполье,
клеймил жидов и пиндосов,
собрал отряд добровольцев, назначил встречу за городом – и не явился сам.
Когда началось, две недели шарился по лесам,
вроде бы, в одиночку, потом прибился к отряду,
Евдокимову было противно сидеть с ним рядом
и есть из одного котелка, а куда деваться, во время войны
друг – это каждый, кто не стреляет с той стороны…

Хуже всех оказалась Dark Sword, теперь партизанка Шепитько,
судя по юзеринфо – походница с опытом и литературный критик.
Евдокимов встречал ее трое суток в условленном месте, под знаком
«проезд запрещен» у старой военной части.
Тогда еще все траванулись консервами, к счастью
Шепитько в своем журнале писала, что умеет оказывать первую помощь,
собирать-разбирать автомат и копать землянки,
умеет в челюсть с ноги и под дых коленкой,
и, кажется, даже допрашивать пленных.
Евдокимов читал ее больше года,
прощал ей бабскую злобу и лишний гонор –
вроде бы, дельная тетка…
Стоит он, значит, и ждет как минимум Сару Коннор, -
и видит очкастую рыхлую клушу
в изгвазданном офисном пиджаке и с размазанной тушью.
Таскалась как черепаха, когда стреляли – принималась в голос рыдать,
Евдокимов думал о ней, как правило в духе: вот еб твою мать,
ну когда нам с тобой возиться, скажи на милость?
Она вскоре делась куда-то. Он не спросил, что случилось.

Военный историк Петров потом написал работу,
в которой ответственно заявлял,
что отряд Евдокимова мог бы дойти до фронта,
мог бы занять пустующие в пригороде дома,
если бы командир не сошел с ума.
Вроде хороший парень был, и не похож на психа,
а вот же – поехал крышей и положил своих,
потом застрелился сам.
В общем, неудивительно: два месяца по лесам –
для городского жителя – сильный стресс.
В этом аспекте вот еще что интересно:
члены отряда были знакомы и в мирное время,
читали журналы друг друга, имели общие темы
для обсуждения, такое знакомство должно бы
обеспечить психологическую поддержку…
шире держи карман, говорит ему научрук.
Вот Петров и держит,
на две с половиной ставки в какой-то смешной конторке
за восстановленным МКАДом.
Что тут поделаешь…
Так ему, книжному червю, и надо.
>>
923 1841606865.jpg - (1.48KB , 90x30 )
923
Это реально круто, аноны. Я всегда думал, что стихи это для девок, типа: "ушла любовь, завяли помидоры" :)
>>
924
Генерал! Наши карты -- дерьмо. Я пас.
Север вовсе не здесь, но в Полярном Круге.
И Экватор шире, чем ваш лампас.
Потому что фронт, генерал, на Юге.
На таком расстояньи любой приказ
превращается рацией в буги-вуги.

Генерал! Ералаш перерос в бардак.
Бездорожье не даст подвести резервы
и сменить белье: простыня -- наждак;
это, знаете, действует мне на нервы.
Никогда до сих пор, полагаю, так
не был загажен алтарь Минервы.

Генерал! Мы так долго сидим в грязи,
что король червей загодя ликует,
и кукушка безмолвствует. Упаси,
впрочем, нас услыхать, как она кукует.
Я считаю, надо сказать мерси,
что противник не атакует.

Наши пушки уткнулись стволами вниз,
ядра размякли. Одни горнисты,
трубы свои извлекая из
чехлов, как заядлые онанисты,
драют их сутками так, что вдруг
те исторгают звук.

Офицеры бродят, презрев устав,
в галифе и кителях разной масти.
Рядовые в кустах на сухих местах
предаются друг с другом постыдной страсти,
и краснеет, спуская пунцовый стяг,
наш сержант-холостяк.

___

Генерал! Я сражался всегда, везде,
как бы ни были шансы малы и шатки.
Я не нуждался в другой звезде,
кроме той, что у вас на шапке.
Но теперь я как в сказке о том гвозде:
вбитом в стену, лишенном шляпки.

Генерал! К сожалению, жизнь -- одна.
Чтоб не искать доказательств вящих,
нам придется испить до дна
чашу свою в этих скромных чащах:
жизнь, вероятно, не так длинна,
чтоб откладывать худшее в долгий ящик.

Генерал! Только душам нужны тела.
Души ж, известно, чужды злорадства,
и сюда нас, думаю, завела
не стратегия даже, но жажда братства:
лучше в чужие встревать дела,
коли в своих нам не разобраться.

Генерал! И теперь у меня -- мандраж.
Не пойму, отчего: от стыда ль, от страха ль?
От нехватки дам? Или просто -- блажь?
Не помогает ни врач, ни знахарь.
Оттого, наверно, что повар ваш
не разбирает, где соль, где сахар.

Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.
Это -- месть пространства косой сажени.
Наши пики ржавеют. Наличье пик --
это еще не залог мишени.
И не двинется тень наша дальше нас
даже в закатный час.

___

Генерал! Вы знаете, я не трус.
Выньте досье, наведите справки.
К пуле я безразличен. Плюс
я не боюсь ни врага, ни ставки.
Пусть мне прилепят бубновый туз
между лопаток -- прошу отставки!

Я не хочу умирать из-за
двух или трех королей, которых
я вообще не видал в глаза
(дело не в шорах, но в пыльных шторах).
Впрочем, и жить за них тоже мне
неохота. Вдвойне.

Генерал! Мне все надоело. Мне
скучен крестовый поход. Мне скучен
вид застывших в моем окне
гор, перелесков, речных излучин.
Плохо, ежели мир вовне
изучен тем, кто внутри измучен.

Генерал! Я не думаю, что ряды
ваши покинув, я их ослаблю.
В этом не будет большой беды:
я не солист, но я чужд ансамблю.
Вынув мундштук из своей дуды,
жгу свой мундир и ломаю саблю.

___

Птиц не видать, но они слышны.
Снайпер, томясь от духовной жажды,
то ли приказ, то ль письмо жены,
сидя на ветке, читает дважды,
и берет от скуки художник наш
пушку на карандаш.

Генерал! Только Время оценит вас,
ваши Канны, флеши, каре, когорты.
В академиях будут впадать в экстаз;
ваши баталии и натюрморты
будут служить расширенью глаз,
взглядов на мир и вообще аорты.

Генерал! Я вам должен сказать, что вы
вроде крылатого льва при входе
в некий подъезд. Ибо вас, увы,
не существует вообще в природе.
Нет, не то чтобы вы мертвы
или же биты -- вас нет в колоде.

Генерал! Пусть меня отдадут под суд!
Я вас хочу ознакомить с делом:
сумма страданий дает абсурд;
пусть же абсурд обладает телом!
И да маячит его сосуд
чем-то черным на чем-то белом.

Генерал, скажу вам еще одно:
Генерал! Я взял вас для рифмы к слову
"умирал" -- что было со мною, но
Бог до конца от зерна полову
не отделил, и сейчас ее
употреблять -- вранье.

___

На пустыре, где в ночи горят
два фонаря и гниют вагоны,
наполовину с себя наряд
сняв шутовской и сорвав погоны,
я застываю, встречая взгляд
камеры Лейц или глаз Горгоны.

Ночь. Мои мысли полны одной
женщиной, чудной внутри и в профиль.
То, что творится сейчас со мной,
ниже небес, но превыше кровель.
То, что творится со мной сейчас,
не оскорбляет вас.

___

Генерал! Вас нету, и речь моя
обращена, как обычно, ныне
в ту пустоту, чьи края -- края
некой обширной, глухой пустыни,
коей на картах, что вы и я
видеть могли, даже нет в помине.

Генерал! Если все-таки вы меня
слышите, значит, пустыня прячет
некий оазис в себе, маня
всадника этим; а всадник, значит,
я; я пришпориваю коня;
конь, генерал, никуда не скачет.

Генерал! Воевавший всегда как лев,
я оставляю пятно на флаге.
Генерал, даже карточный домик -- хлев.
Я пишу вам рапорт, припадаю к фляге.
Для переживших великий блеф
жизнь оставляет клочок бумаги.
>>
925
>>924

Генерал, мне смертельно здесь надоело,
Шлите в штаб.
Там я стану врать себе: должность, дело,
Долг, масштаб.
Поклоняться картам, столам, распискам,
Спать в тиши.
Полюблю какую телеграфистку –
Для души.
Тоже все бессмысленно, понимаю,
но хоть так.
Просто здесь война меня доконает
Это факт.
Лучше с нераскрывшимся вниз свалиться,
Мол – гроза
Чем их исковерканные болью лица -
И глаза.
Я считал, спасение – это просто,
На бегу.
Только как-то миссия не по росту.
Не могу.
Генерал, жду знамения: молний, грома -
… Длится тень.
С этим текстом он ходит в церковь, что возле дома.
Каждый день.
>>
926
>>925
Чьё это?
>>
927
>>926

velsa.livejournal.com
Её много в этом треде.

Забыл тебе объяснить: Авраам тогда
Нашел десять праведных – и устоял Содом.
Так они спасли и прочие города:
Под суровым взглядом, нежданным чудом,
Большим трудом.
В назиданье им был огненный явлен столб,
Иногда они тяготились своей виной,
Но никто из них не слыхивал про потоп,
И никто не знал, чем славен трудяга Ной.
Жизнь текла как нужно: был более белым свет.
Каждый жил свой срок и бремя спокойно нес
Да, нам был оставлен только один Завет,
Но ведь не был судим и казнен на кресте Христос.
Подрастали дети, покрывались мхом валуны.
И катилось время сквозь явленный Божий Дух.
В двадцать первом у нас не боялись Третьей войны.
Потому что в двадцатом не было первых двух.

…Знаешь, полно причин сеять мрак и хаос.
Но что-то велит держать этот пыл в руках.
Я пишу тебе из отеля вблизи Дахау –
Здесь чудесные люди, здесь песни поют в домах.

…Хорошо, что это письмо ничего не весит.
Я таскаю его с собой, сквозь мороз и звезды.
«Десять, - думаю я всю ночь, - десять».
Может, еще не поздно.
>>
928
Сраная религиозная поебень.
>>
929
У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избёнку лесу попросила.
Отвечал: «нет лесу, и не жди — не будет!»
«Вот проснется Ктулху — Ктулху нас рассудит,
Ктулху сам увидит, что плоха избушка,
Съест бурмистра Власа», — думает старушка.
Пробудился Ктулху, вышел на опушку,
Съел бурмистра Власа, бабку и избушку.
>>
930
Это сродни походу в волшебный лес. Пока ты не прячешь железо в его земле, пока не сходишь с тропы, не топчешь травы, твой путь безопасен, камни и пни мертвы.
Но стоит однажды погнаться за мотыльком, оставить в глине следы, из гнезда тайком достать яйцо, поранить случайно тис – бросай свой компас, тебе уже не уйти. Не важно, кем был ты раньше, и что ты мог. Ты – собственность этих деревьев, ходячий мох, орех и орешник, змея и змеиный яд, окатанный черный камень на дне ручья. Ты будешь врастать в его зеленую плоть, ползти брусникой среди торфяных болот, метаться цветастой птицей в плену ветвей: без правил, без чисел, без имен в голове.
Это похоже на пыльную темноту. Пускай ты ловкач, пускай за подкладкой туз и нож на ремне – ей не важно, кто ты такой. Слова высыхают и крошатся под рукой. Это как видеть последний утренний сон, в котором ты принят, выслушан и прощен. Всплывать из сна, отряхиваться, лежать, беспомощно хлопать стальными створками жабр.
Ты ждешь от меня набора стандартных фраз, и ты их получишь, дружок, но не в этот раз. Если не любишь тягучих темных баллад, не спрашивай больше, как у меня дела.
>>
931
Жарко топленный очаг - лишь картина.
Папа Карлос, это я, Буратино.
Извини, но я на флаер сменяю,
Твой потрепанный "Букварь для джедая".

Не волнуйся, проведу время классно -
Нынче в клубе жгёт диджей Карабасов.
К черту мистику, лишь тот, кто не дремлет,
Сможет выгодно вложить деньги в землю!

Я пытался быть, как ты, выйти в люди,
Но попался на пути черный пудель,
Объяснил, что поеданье пейота,
Привилегия унылых задротов.

И теперь, отец, почти каждый вечер
Мне Мальвина кладет ноги на плечи.
Ладно, Чао, пап, сегодня на шару
Нарко-пати на флэту Дуремара...

...#$#*&%(*&^)(...

...Я пришел в себя в знакомой каморке,
Не смещается моя точка сборки,
Провожу не первый час в лапах бреда.
Нарисованный очаг. Кастанеда...
>>
932
Жениться нужно было на той, изящной, без косметики, без каблуков. Теперь ты понял, дубина? Вон как она выглядит, через двадцать лет. А Кирюха уехал в Америку, уехал и был таков, а у Андрея машина, впрочем, машины у кого теперь только нет. Мальчики растолстели, девочки вышли замуж, девочки демонстрируют кольца и вырезы модных кофт. Кто-то родил тогда еще, а ведь кто-то еще тогда уже надеялся, что бездетен. Особенно из мужиков.

Половина родили девочек, половина не ладят с соседями, половина ушли в религию, хорошо хоть, не все в одну. Но даже и захотели бы, все равно не дружили бы семьями, мы ж не можем выбрать одну на всех - ладно школу, а то страну. В переодетых мадоннах пойди узнай девочек в белых фартуках. Какого черта ты тогда не женился на той, изящной? Какая была синица в руках! Стой теперь, рот разевай на чужой каравай, простая задача для школьника. А не ходил бы ты в школьниках – ходил бы в дворниках.

Бывший очкастый мальчик, ты лучше взбирайся в горы, или проветривай темя в автомобиле длинном, но не пересекайся с теми, кто помнит тебя летящего по школьному коридору цвета убитой глины. Тебя не позвали в кино в воскресенье, натравили собаку в субботу, в среду скинули без разрешенья в очень холодный сугроб, и ты бежишь, отплевываясь от собственного сопенья, откашливая терпение с жалобной рвотой взахлёб.

И прошло уже столько времени, ты осилил науку нежности, ты осилил науку странности и немного науку старости, а в том коридоре по-прежнему ты бежишь как дурак от горести, освещая дорогу пламенем оглушительной детской ярости. А тебя приглашают, радушные, не помня, что переброшены обиды горючие самые через твое плечо - и они ведь правы, послушай, они, да и та, хорошенькая, что вышла в итоге замуж за кого-то еще.

Половина родили мальчиков, половина гуляют за полночь, половина жалуется на горе: статистика теплых тел. И никто не может тебе помочь, потому что тебе уже не помочь, ты же умер в том коридоре, умер, пока летел. И сегодняшнее хотение, и сегодняшние сплетения согревают тебя настоящего, он-то вполне живой. А вот если бы та, хорошенькая, без каблуков, изящная, стала твоей тогда еще - была бы теперь вдовой.

А теперь и она не вдова никак, и тебе хорошо, ты давно не враг ни своих друзей, ни чужих собак, и не прячешь дневник на своем столе и не плачешь с утра "доколе". Только носишь под майкой товарный знак, как глубокий ожог, как командный флаг, как зрачок в глазу, как шрам на скуле, как сердечко, испачканное в золе, как татуировку "возьмем Рейхстаг", как коронный удар для дворовых драк: «я когда-то учился в школе».
>>
933
- Мама умерла, - говорит Пол
- Линда умерла, - говорит Пол.
Вертит в руках телефон, чертит пальцем стол.
Улыбается: «На меня рассчитывают».
Отмахивается. Расписывается.
Тонет в шуме.
Смотрит в объектив.
Глаза огромные.
Беззащитные.
- Джон умер, - говорит Пол.
- И Джордж умер.
Ко времени много вопросов,
И что за черт -
Но время знает его в лицо
И берет в расчет.
Время полвека уже течет.
Глядя, как Пол открывает рот,
Слыша, как он поет.
Пол знает, что крут
И знает, насколько крут
Не достанут.
Не перепишут,
Не переждут.
Конечно, другие еще придут,
но Полом проложен большой маршрут,
Он - последний парень из тех, кто тут
Знает, как петь «Hey Jude».
Лучший голос для «Yesterday»,
Эхо для «Submarine».
… Он стоит на огромной сцене, совсем один,
В белоснежной рубашке,
С гитарой в одной руке –
Путешествующий по миру,
Путешествует налегке.
Вранье, что звуки в космосе не слышны
Для тех, кто видит звуки из тишины.
Пол будет петь, запрокинув голову вверх –
Для живых и для вечных,
Для любимых и нет – для всех.
И Вселенная, сколь бы ни была велика,
Ссыпает ноты в млечный один рукав.
И шепчет сквозь чуть слышный здесь рок-н-ролл:
- Вместе, Пол…
Да, мы все еще вместе, Пол.
>>
951
Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам,
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.

Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.

Весной и солнцем на лугу
Обвита жёлтая дорога,
И та, чьё имя берегу,
Меня прогонит от порога.

И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зелёный вечер под окном
На рукаве своём повешусь.

Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.

А месяц будет плыть и плыть,
Роняя вёсла по озёрам.
И Русь всё так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.
>>
961
Есть радости неповторимых встреч,
где о себе - лишь имя, дальше - тайна.
И не спешит попутчик твой случайный
узнать, что от него хотят сберечь.

Пешком ли, на стучащем колесе -
вдруг станет посторонний ближе всех.
Найти, вернуть! Но в памяти-кармане -
лишь имя. И улыбка. Грустный смех.
Печаль неповторимых расставаний.
>>
962
На Земле
безжалостно маленькой
жил да был человек маленький.
У него была служба маленькая.
И маленький очень портфель.
Получал он зарплату маленькую...
И однажды —
прекрасным утром —
постучалась к нему в окошко
небольшая,
казалось,
война...
Автомат ему выдали маленький.
Сапоги ему выдали маленькие.
Каску выдали маленькую
и маленькую —
по размерам —
шинель.
..А когда он упал —
некрасиво, неправильно,
в атакующем крике вывернув рот,
то на всей земле
не хватило мрамора,
чтобы вырубить парня
в полный рост...
>>
963
Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах. И цветение слив в белопенных садах;
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род
И весна… и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.
>>
964
>>963
Вин из детства. Доставило. Спасибо, бирюк.
>>
966
В этот проклятый мир
Миражей, муляжей и машин,
Незаметно прокралось
Время рыжих котов.
Тускло-масляный свет
Нерожденных небесных светил
Подмигнул нам украдкой:
Всё предрешено.

Как ходить под рябиновым солнцем,
И читать наизусть это небо,
Мы научимся снова. Сами.
И не прекословь.
Ведь теперь наши жизни
Озаряет улыбкой
Время рыжих котов -
Время шага вперёд.
>>
967
Один мой друг подбирает бездомных кошек,
Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит.
Они у него в квартире пускают корни:
Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик,
Конечно, уже оккупирован, не осталось
Такого угла, где не жили бы эти черти.
Мой друг говорит, они спасают от смерти.
Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь.

Он тратит все деньги на корм и лекарства кошкам,
И я удивляюсь, как он ещё сам не съеден.
Он дарит котят прохожим, друзьям, соседям.
Мне тоже всучил какого-то хромоножку
С ободранным ухом и золотыми глазами,
Тогда ещё умещавшегося на ладони...

Я, кстати, заботливый сын и почетный донор,
Я честно тружусь, не пью, возвращаю займы.
Но все эти ценные качества бесполезны,
Они не идут в зачет, ничего не стоят,
Когда по ночам за окнами кто-то стонет,
И в пении проводов слышен посвист лезвий,
Когда потолок опускается, тьмы бездонней,
И смерть затекает в стоки, сочится в щели,
Когда она садится на край постели
И гладит меня по щеке ледяной ладонью,
Всё тело сводит, к нёбу язык припаян,
Смотрю ей в глаза, не могу отвести взгляда.

Мой кот Хромоножка подходит, ложится рядом.
Она отступает.
>>
968
Им по ночам зеленая вспышка снится –
С самого детства, сотни ночей подряд.

Даже когда им уже далеко за тридцать –
Их с потрохами выдаст безумный взгляд,
Маленький шрам над губою, в ссадинах руки,
Хищный оскал клыка и легкость ноги,
Еле заметная точка на левом ухе
(Это когда в нем уже нет серьги).
Есть до сих пор у них в сундуке трофеи:
Карта, рогатка, солдатик и два ферзя.

Жаль кокаин – не волшебная пыль от феи,
И в Неверленд на ней улететь нельзя –
Только они не знают. И мне тем жальче
Видеть, как жрёт их шала и алкоголь.

Каждый из них – Потерянный в детстве Мальчик –
Ищет дорогу домой, а находит боль.
>>
969
и когда она засыпает в его руках он боится пошевелиться
и нежность его выходит за берега и грозит пролиться
на башенки возведённые из песка затопить бойницы
которые он годами клепал строгал чтоб с тоски не спиться
он отчётливо помнит как глубока на вид безобидная эта водица
хлебнёшь и тут же растут рога не река а козье копытце
иван останется в дураках не лебедь красна девица
он думает как ни была бы редка эта упрямая птица
не стоит она моего мирка уютной моей теплицы

от него осталось так мало он больше не хочет собой делиться

он смотрит как падает мокрый снег за окнами в жёлто-рыжем
фонарном свете сходясь тесней становятся неподвижны
дома он думает о весне она так спокойно дышит
он завтра скажет что так честней что хочет оставить нишу
в груди пустой что не ждал гостей что он не герой из книжек
мы сами творцы своих новостей и получатели мы же
да утро вечера мудреней вот стали б ещё потише
соседи в мышиной своей возне двумя этажами выше
а может просто остаться с ней попробовать вместе выжить

и тогда она вздрагивает во сне и прижимается ближе
>>
975
Мой прапрадед был обычный православный священник. Нормальный батюшка - жил бы себе и жил. Нет, он не ворожил и не устраивал покушений - как умел, служил. Просто вот однажды, холодной апрельской ранью, разбудил свою сонную и теплую попадью и сказал - извини вот,
искать отправлюсь правду,
не обижайся, если в пути убьют.

Ну и собрался. Попрощался с тремя сыновьями, жена еды насовала, пряча глаза. Помолился в дорогу. Никто ему не был явлен. Ну или он просто не рассказал.

Жизнь, к сожалению, мало похожа на сказку. В сказке ведь как? Пошел искать и нашел. Ну а тут через десять лет началась гражданская.
То есть, все закончилось как-то нехорошо.

...Я тут живу. У меня семья, писанина, я тут бегаю и бегаю, и все как-то мимо. Правда вот, по вечерам начало срубать - это уже труба. У меня тут куча дел, коты и работа. В принципе, очень многое может на свете радовать.
Только вот иногда
закипет азотом
кровь
шальная,
дурная,
прапрадедова.

И говорит: есть где-то на свете правда.
Голос ее протяжен и не убрать его.
>>
976 1431074241.jpg - (25.90KB , 437x480 )
976
Нет конца у дороги: так древний мудрец учил.
Чтобы просто уйти, есть без счета путей на свете,
Только раз не ушел, а остался и приручил,
Значит, ты навсегда, ты навеки теперь в ответе.

Ночью звезды в пустыне становятся так близки,
Что попросишь — услышат, и даже исполнить могут.
И змея, проползая, свернула себе в пески,
И в колодце была не вода, а клубничный йогурт.

Принц смеялся, бросая на землю измятый лист;
Ну, кому нужна роза, ошейник, барашек, ящик,
Если рядом есть теплый и пахнущий солнцем Лис,
Прирученый, верный, ушастый и
Настоящий...

Говорят, в наше время дружба — легенд удел,
Да и преданный друг, говорят, может только сниться.
Но я видел: когда в поле мальчик один сидел,
Рядом хвост то и дело выглядывал из пшеницы.
>>
978
Если закручен в жгут, загнан в четыре стены грозой,
замкнут кольцом маршрут в ежедневной мелочной кутерьме –
не слушай, что там поёт то ли Мэри Поппинс, а то ли Цой:
переменится ветер, мол, мы ждём перемен.

Просто залезь на крышу, раскинь руки (какой зонт?!),
слушай, смотри на трещины, сполохи и огни;
соединись с кровотоком молний, выдохни свежий озон –
и перемени ветер.
Перемени.
>>
980
Ты ожил, снилось мне, и уехал
в Австралию. Голос с трехкратным эхом
окликал и жаловался на климат
и обои: квартиру никак не снимут,
жалко, не в центре, а около океана,
третий этаж без лифта, зато есть ванна,
пухнут ноги, "А тапочки я оставил" --
прозвучавшее внятно и деловито.
И внезапно в трубке завыло "Аделаида! Аделаида!",
загремело, захлопало, точно ставень
бился о стенку, готовый сорваться с петель.

Все-таки это лучше, чем мягкий пепел
крематория в банке, ее залога --
эти обрывки голоса, монолога
и попытки прикинуться нелюдимом

в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.
>>
1010
Здравствуй, Воланд! Что, прошло твое колено?
Приезжай, попьем вина, а свиту – сбагри.
(Кстати, Мастер говорит, что Авиценна
Ошибается насчет твоей подагры).

А у нас всё то же: сумрачно и нервно.
Как-то душно, словно в лампе Аладдина.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Невозможно быть рабом без господина».

*
Чем ты занят нынче, Воланд? Всё на службе?
Как там Гелла? Азазелло с Бегемотом?
Мой всё пишет, пишет… Впрочем, ты не слушай
И не думай, что я жалуюсь. Чего там!

Всё в порядке. Иногда хожу в таверну
Помолчать, подумать, выпить «маргариты».
Так, хандра… Но это временно, наверно...
Да, еще спросить хотела: как там Фрида?

*
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни объятье невозможно, ни измена.
Да, конечно, Воланд, свечи – это стильно.
Потому что убивают – постепенно.

Здесь покой и тишина. И вечный вечер.
Я забыла, что есть зной, а что есть холод.
Приезжай же, наконец, погасим свечи!
Приезжай за ради [вымарано], Воланд!
>>
1016
Братан умрёт от пули,
Панк сдохнет на игле,
Дурак запьёт в июле,
А умный в ноябре.

Роняет листья клёны.
Как пьётся, Боже мой,
Под красные знамёна,
Под выкрики: "Долой"!

На кухне или в спальной,
В тепле бетонных нор,
Под звук дождя стеклянный,
Под умный разговор.

Приятель окосевший
Спросил, взглянув в окно:
"Что, Александр Херцевич,
На улице темно"?

В ответ другой приятель,
Тоже библиофил
Вздохнул, взглянув на слякоть:
"Ноябрь. Достать чернил..."

Стакан об зубы щёлкнул,
Наполнив рот спиртным,
И в полусвете стёкол
Приснилась осень им.

Задремлет гость на стуле,
Хозяин на ковре,
Дурак запьёт в июле,
А умный в ноябре.

Он - парень осторожный,
Ему немало лет,
Об нём "Патруль дорожный"
Не сделает сюжет.

Он не запьёт в июле,
Газ выключит везде,
В постели не закурит,
Как Феникс во гнезде.

Он женщину с вокзала
Не приведёт в свой дом,
Чтоб та его кромсала
Хозяйственным ножом.

И если станет нужно
Он в магазин пойдёт
Пока повсюду лужи,
Но всё-таки не лёд.

Он знает то, как просто
Заснуть, присев в мороз,
Что травматизм раз во сто
Опасней чем цирроз.

Увидев вдруг валькирий
Вдоль комнаты полёт,
О том, что с ним делирий,
Он без врача поймёт.

Он не доставит хлопот.
Он не создаст проблем.
Его богатый опыт
Полезен будет всем.

В развитии процесса
Прошли недели две,
Потом из МЧСа
Бойцы сломали дверь.

Врачи-специалисты
По запаху говна
Нашли довольно быстро
Тело хозяина.

Его словно раздули,
Он вспух и посинел,
Но пах бы он в июле
Значительно сильней.
>>
1017
всё пропало: пули свистят, как соловей-разбойник,
еще и погода – дрянь, вода отбивает чечётку на крыше;
вода заливает чердак, подпол и подоконник,
перегнивающий мусор, цветущую вишню.

вода заливает всё, что было однажды с нами и было с ними;
когда-то здесь жил чудак по имени Джим,
он говорил, мы отсюда не выберемся живыми,
вообще никто отсюда не выберется живым.

вода заливает всех, кто боялся любить и любил бояться,
приходил в кинотеатр смотреть, как кадр сменяет кадр,
в церкви неловко молчал и неумело складывал пальцы,
наглухо запаивал на себе скафандр.

разумеется, это не слёзы: просто в воздухе много влаги;
главное – не оглянуться в середине пути.
кончился перевязочный материал? рвите белые флаги,
всё равно нам не к кому с ними идти.
>>
1021
Ты с утра просыпаешься Буддой, разгоняешь тучи над домом,
Разоряешь павлиньи гнезда и орехами кормишь кошку.
В голове жуки копошатся, словно мысли в лепешках коровьих,
Рассыпается небо ватой на асфальтовую дорожку.

Мизгири не болеют гриппом, у них есть дела поважнее,
Они молят бога о чуде — чтобы тот даровал им разум.
Но гигантские мухобойки не становятся к ним нежнее,
Раньше это звалось убийством, а сейчас называют джазом.

Наши реки не стали мельче, просто в мутном окне вагона
Сквозь татарскую брань соседа не услышать их силы свежесть.
В результате таких коллизий нам совсем опостылело дома
И мы клянчим гроши по дорогам, про разруху стеная и бедность.

Тихо скрипнут шарниры мозга в лабиринтах ограничений
Нас слепили из белого воска, но мы стали фигурками для развлечений
Нам иголками тычут в спину, наслаждаясь болезненным стоном.
Но с утра ты проснешься Буддой и разгонишь тучи над домом.
>>
1022
Может, апостол с ключами к жемчужной двери,
Может, ребенок высоко у царских врат,
Если и вправду воздастся потом по вере -
Верь в свой особый правильный хит-парад.
Все они там, день к полудню и свет неяркий:
Где-то звенит гитаркой очкарик Джон,
Дядюшка Хэм гуляет с Ремарком в парке,
Спорит о чем-то, в чем есть большой резон.
Майкл сверкает по лунам своей походкой.
Есть, где бродить – у Юпитера восемь лун.
Иосиф угощает соседей хорошей водкой,
Элвис и здесь неприлично красив и юн.
Где-то за кадром с Куртом скандалит Эми,
Ясно ему, что он вовсе не так уж крут.
Эми скандалит редко - зато со всеми,
И обещает подать на них в Страшный суд.
Пахнет листвой, осенней водой, мимозой,
Уолт не пенечке рисует своих мышей,
Ангелы танцуют диско под Лакримозу,
Единственный трек, доступный для их ушей.

Честно, все так и есть – над небесной твердью
Каждый разбитый образ воссоздан целым.
Да, человеку нужно шутить со смертью,
Потому как - что еще с ней прикажешь делать?
Мало кому придется твой рай по вкусу,
Но хватит того, что ты ему будешь рад,
Только представь, как Стив сейчас настраивает Иисусу
Первый и самый лучший Его Ай-пад.
>>
1023
Свантессон - Карлссону. До востребования

Где ты был, когда я, что есть сил, надрывался и звал тебя шепотом,
Потому что ты мне обещал,
Что вернешься. Куда ты пропал, и над кем проводил свои опыты,
И кого от кого защищал?

Где ты был, когда врач по коленке стучал молоточком серебряным
И светил мне фонариком в глаз,
Когда страх по ночам тихо крался за мною трескучими дебрями,
И рассудок дымился и гас?

Где ты был, когда первая кровь пролилась и соленая, вечная
Запеклась на разбитых губах,
А мои идеалы ушли на войну, и вернулись увечные,
А иные - в закрытых гробах?

Где ты был, когда мир меня делал другим, приспособленным к местности,
И во мне просыпался мой зверь?
Тот кому, все равно, где ты был, ради славы какой и известности,
Как и, собственно, где ты теперь.

Ну, давай, прилетай, мой товарищ, умильную рожицу скорчи-ка,
Над прошедшим смеясь и скорбя.
Вероломный, жестокий, капризный моральный уродец с моторчиком!
Я здоров. Я могу без тебя.
>>
1027
Александр Сергеевич Пушкин, он же юзер pushkin1,
Узнает из анонимного комментария, что он сукин сын,
Узнает, что если ты черкнул пару строчек в свой блог,
То ты просто черкун пары строчек, а не поэт и пророк,
Узнает, что причисляет себя к какой-то элите, а сам только часть толпы,
Узнает, что "Евгений Онегин" -- фуфло: глагольные рифмы с первой строфы,
Узнает, что все его сказки -- ширпотреб и погоня за топом Яндекса,
Узнает о себе такие подробности, которых не знал и сам.

Он глядит сквозь экран, жует бутерброд, размышляет о том, что
Здесь делают эти люди, если им про него даже слышать тошно,
И что если его журнал проплатили, почему он в таких долгах?
И о том, как он славно отвел бы душу, попадись ему этот гад.
Размышляет, как хорошо, что с Натали ничего не вышло,
В этом мире некому поручить родных, кроме как Всевышнему...

К ночи в аську стукнется друг, он же юзер delvig_anton,
И они поедут гонять по городу на дряхлом ржавом авто.
Будут есть черешню, говорить об издательском деле.
До дуэли ещё шесть лет.
Да и не будет дуэли.
>>
1031
Мы - не соль земли.
Мы - соль на раны.
Плач вдали и старый плащ в пыли.
Мы уходим.
Мы почти ушли.
"Это странно, - скажите вы, - странно..."
Мы смолчим.
Валеты, Короли,
Дамы и Тузы - увы, пора нам!
И исход, как жизнь, неумолим.
Мы - не соль земли.
Мы - соль на раны.
Дворники проспекты подмели,
Грезят шашлыками стать бараны,
Учат Торы, Библии, Кораны,
Как копейкам вырасти в рубли,
А рублям - в червонцы.
Нежно, пряно
Под окном тюльпаны расцвели.
Басом распеваются шмели,
Будды собираются в нирваны,
Богословы рвуться в Иоанны,
Корабли
Скучают на мели.
Мы уходим,
Мы почти ушли.
Мы - не соль земли.
Мы - соль на раны.
>>
1032
...Три боевых машины, три сумасшедшие птицы. Вряд ли кто-то думает, что это потом простится. Всхлипывает мотор, и первый думает - твою мать. И второй молчаливо сдувает со скулы прядь.

А про третьего рано, рано еще сказать.

Первый сплевывает, перестает улыбаться. Кончаются патроны. Воздух кажется черствым. А горючего осталось минут на двадцать - ну и черт с ним.
Слышно, как где-то разрывается нитка вязаная. Он смеется хрипло: ну, ребята, и как вам Азия?

А второй летит со страшной полуулыбкой, кто-то бы увидел - решил бы, что обкурился. И дрожит под ним этот город в тумане зыбком, от испуга съежился и притаился. Где-то звякнут брошенные ключи.

Но молчи о третьем, пока молчи.

Имена и память припорошены пылью, ни у одного - ни памятника, ни гроба. Догорает самолет со звездочками на крыльях, догорают в Нью-Йорке два небоскреба.
Время снова расслаивается. Вот и нет их. И стандартная мегаполисная пастораль.
Так что если хочешь о третьем -
то еще не пора.
>>
1035
Волшебник Гудвин с утра не в духе; с утра на улице дождь и ветер… Он точно знает, что мир не рухнет в ближайшие полтора столетья, а если рухнет – так не по причине банальной битвы добра и зла… У него есть отличная штука – очки цвета бутылочного стекла. Волшебник берет их с полки, задумчиво крутит в руках, надевает, и долго, долго глядит, как над крышами облака идут сияющими войсками, плывут зелеными кораблями; его сегодня не отвлекают, и это, в общем-то, забавляет, но не избавляет от беспокойства, хотя, казалось бы, ерунда…
…четверо ждут в приемном покое.
похоже, у них беда.

Первый дрожит от страха, ржавой коленкой скрипит второй, третий дурак-дураком и к тому же еще зануда.
Четвертая просто хочет домой.
С ней придется трудно.

А впрочем, проще простого: намекнуть на возможность лжи, поглядеть сверху вниз: - послушай, как тебя… Элли. У тебя полчаса, хорошенько подумай и расскажи мне: для чего ты здесь и чего ты хочешь на самом деле? И пока одного из них обследует донорский комитет, пока второй поджимает хвост и прячется за занавеской, у третьего взяли пробу опилок и делают МРТ, четвертая плачет, свернувшись калачиком в жестком кресле.

Глупая девочка шмыгает носом и стесняется красных глаз, и вдруг говорит: хорошо, все просто: в гробу я видала Канзас, да, я скучала все лето, да, я искала выход, но я не ела волшебных таблеток и не курила волшебной травы. У меня в бутылке простая вода, я не нюхаю и не колюсь, но с тех самых пор как попала сюда, я ужасно всего боюсь, до слез, до потери памяти, боюсь – ну, к примеру, вот: что Страшила, хотя и сказочный, а все-таки идиот, что лет через сорок мы все умрем – кроме железного дровосека, что льва по укурке пробило на стрем и теперь у него флешбеки, что нам уже не помогут врачи, что ты мне скажешь: «прости, так вышло – все твои спутники неизлечимы, а у тебя поехала крыша; зачем с этой сказкой впустую морочиться, развалится - черт бы с с ней…»
возьми другую и делай что хочешь.
а эту – не убивай.
не смей.

Гудвин слегка озадачен, он говорит: успокойся, тише, слушай, пока ты плачешь, про нас написали книжку, у тебя там какой-то великий квест, у меня неразгаданная загадка; все нормально, однажды мне надоест, и тогда придется несладко тому, кто придумал зеленые стекла и доброе колдовство… Автор против волшебника Гудвина – детка, ты за кого? Хочешь – вали в свой родной Канзас, хочешь – вставай в мой строй. Я проиграю еще не раз, но победа будет за мной, мне плевать на сказки, но я всегда до конца решаю задачи.
…Ты вернешься сюда, потому что не сможешь иначе.

Они покидают город под вечер, им хорошо и, похоже, немного грустно. Лев грозен и самоуверен, и слегка заторможен – под реланиумом не трусят, и молча слушает дровосек, слушает и не поймет: как может биться живое сердце внутри, под железной броней. И Страшила всем повествует гордо (идиот-идиотом, но поздно), что хирург был записан в книгу рекордов за пересадку мозга. И говорит о любви и дружбе смешная девочка Элли.
Счастливая…
ей непременно нужно
во что угодно – но верить.

Happy-end несомненен, можно обняться и плакать – все удалось, но добрый волшебник Гудвин, потеряв интерес к разговору, глядит в потолок, обращаясь, видимо к автору: «какую же чушь ты придумал», и, опираясь на трость, уходит по зеленому коридору.
>>
1039
А потом в комнату влетает кто-то, уже конечно, не во френче, не в кителе - в дорогом, расстегнутом пиджаке, задыхается, машинально ищет в кармане сердечное, ошалело пот размазывает по щеке, кричит: Господа! Господа! Революция!!! Император... Нет, уже, конечно, не Император, а Президент - остальное - до ужаса, в точности как когда-то, только в новостях и угадывается момент. И конечно, работники специальных служб - повсюду,и вопли с пристани...Изобретать какие-то меры, выслеживать и карать - это просто такая работа - быть реалистами. Они знают: потом - все равно придется стрелять. Не из старых "маузеров", но смысл примерно тот же. А потом еще люди - очень много бегущих людей, уже не в тулупах и валенках - в джинсах да модной коже - вниз по улице, натыкаясь на представителей патрулей. И ты будешь в центре событий, потому что это твоя работа. И ты будешь думать , что история не движется ни хрена. Это все разговоры - прогресс...сознанье народа..Вот он - этот прогресс. Вся политика - вот она. Не юнкера, просто мальчики из самых прикольных клубов будут падать на странице учебников, а затем, в двадцать третьем веке школьник, кусая губы, будет чертить свои планы этих батальных сцен, а после сядет в свой одноместный шатл и унесется к Марсу - ибо жить на Земле все рискованней и страшней. Но мы ведь не пробовали, правда? Еще не разу просто жить, просто жить - без веселых своих затей. А было бы здорово, если бы каждый думал о том, что на всех дается одна душа. И если отвлечься от лозунгов, воплей, шума, то не поздно еще передумать, перерешать. Время схватить вбегающего - осталось- за рукав, развернуть к себе: что за бред! Показалось, комрад, тебе действительно показалось, в мире нет революций. Совсем, понимаешь, нет.
>>
1046
Выше крыш,
Облаков,
Между звёздами
Космонавты парят
Серьёзные.
Закалённые, умные, крепкие,
А внутри ─
Романтики редкие.
Глянут вниз и восхищаются:
─ Какая ж Земля красавица!...
А потом вздохнут,
Грусть стряхнут
И снова
Сурово
Парят невесомо....
А ночью во сне видят радугу.
>>
1047
Он напорист и хищен, во взгляде то мед, то сталь:
Андеграунд, панк-рок, фрилав, фриланс и фристайл.
На затылке штрих-код, с оружием схрон в лесу,
"Взять живым или мертвым", награды из крупных сумм.
Ученик шамана — семь лет в алтайских горах.
"Свободный тибет", "ГРАПО", "Хамас", "ИРА".
Доходы с продажи почек, мака, детей.
Статьи в "Байолоджи леттерз", куча идей.
"Сто выстрелов к РПГ? Мы можем помочь."
(В это время где-то в Крыму подрастает дочь).
А он в Монте-Карло, пропивает чей-то Роллс-Ройс,
Повод есть — с очередной герлой не срослось,
Слово к слову льнет, он остер, он шутить мастак,
Мыслит, видно ли им, как он выжат, как он устал...

Сердце, клиника в Цюрихе, бледный вид.
"При таком ритме жизни, до кладбища года три".
Прям в больничной палате его накрыл Интерпол.
По дороге в тюрьму перебил конвой и ушел.
Ловля жемчуга, контрабанда красной икры.
В его мыслях теперь все чаще мелькает Крым.
"Может стоит немного попридержать коней?"
Дочь диджеит на Казантипе, он едет к ней.
Драм-н-басс, мет, гашиш, псилоцибы, "Live fast, die young".
Он идет сквозь толпу, ищет дочь, он немного пьян.
Он находит ее за сценой, глядит в глаза
И уходит с мыслью "Мне нечего ей сказать".

Она нежна и опасна, во взгляде то мед, то сталь.
Сноуборд, параплан, фрилав, фриланс и фристайл.
Никогда не знала отца, дочерней любви,
Но его свобода пылает в ее крови.
>>
1048 155961848.jpg - (28.77KB , 187x236 )
1048
>>1047
>>
1049 385206857.jpg - (2.44KB , 120x30 )
1049
>>1047 гавно то какое, батюшки
>>
1055
Это было, когда подвернулась опора моста -
Заметались стада под растерянный оклик пастуший,
И топтали собак, исступлённо, до пены у рта,
И прогнулась вода под железобетонною тушей.

Генерал улыбался, сверкая подзорной трубой,
Диверсанты вели разговор о взрывчатке и бабах -
Нет резона делить направляющихся на убой
На собак и овец, да и просто на сильных и слабых.

И темнела река, не умея беду искупить,
Каменистым лицом через мутную толщу забрала,
Отмывая случайную кровь от овечьих копыт
И случайную грязь от высоких сапог генерала.

"Это дело не лап, это дело расчётливых рук" -
В перекличках газет затерялись догадки и враки...

Говорят, пастуху кто-то кинул спасательный круг.
Говорят, он уплыл.
На овце.
Под конвоем собаки.
>>
1066
Оп, пиши пожалуйста еще.
>>
1068
послушай, вот этот маленький город на южном урале
совсем не страшный. там есть магазин «продукты» и отделение внутренних дел.
там было холодно в мае, конечно, там крали и убивали,
и каждый второй сидел,
и каждый третий, когда напьется, пытается оправдаться.
смотри, какие спокойные лица.
они могут спиться, повеситься, утопиться,
но совсем не умеют бояться.

не было страшно Ларочке Павловой, старшекласснице,
звезде любительских порнофильмов и начинающей наркоманке,
просыпаться утром, причесываться и краситься,
варить какую-то дрянь на конфорке в консервной банке,
уезжать от подъезда непонятно с кем и неизвестно куда.
те, кто нашел ее мертвой за городом, подумали: вот беда,
но не испугались.
чего им бояться, знающим снег с октября по май,
сумерки с ноября по март,
чернильные ночи в подъездах, лампы на сорок ватт,
ржавые рельсы узкоколейки, гнилые шпалы,
руки в машинном масле, пьянки и ломки.
в общем, никто не боялся.
ни у лесопилки, ни на бензоколонке,
ни в гаражах, ни дома под одеялом.

а я тут хожу, сочиняю сказки тебе, клею конверты, трачу
мелочь на марки. я тут привыкла, честно.
слушай, каждую ночь за окнами шепчет, скрипит и плачет
такой огромный, похожий на море, лес.
опускаю в почтовый ящик у магазина «ткани»,
покупаю кофе, мне и так тут хреново спится.
слушай, мой дом стоит над старой слепой еланью
и по утрам к его окнам слетаются птицы.
и никто не боится.
только мне тут страшно,
ты представляешь,
их глаза как смола под солнцем;
я слышу их голоса и нахожу их перья.
мне и правда пора собирать рюкзак,
покупать сувениры, вязаные носки и малиновое варенье
и брать билеты домой.
мне и правда нечего делать здесь, неудачнице книжной, нежной, бумажной,
если совы то, чем они кажутся.
если люди то, чем они кажутся.
если все на свете – то чем оно кажется…
боже мой.
>>
1069
Moarrrr!!!!
>>
1070
Оп, напиши ещё что-нибудь. мне нравиться=3
>>
1071
Я хочу, чтоб меня взяли на руки и качали
тёплыми и уверенными руками.
Когда меня еще не было, в самом начале,
так и было.
Время неслось прыжками,
швырялось плюшками и жареными пирожками,
мама замуж четырежды выходила,
и всё удачно. Первый муж её был хорошим,
много смеялся, презирал сомненья любого рода,
любовался мамой, носил рубашки в горошек
и погиб на войне, не помню, какого года.
От него осталась пачка коричневых фотографий,
он успел построить домик с перилами из металла,
отделать ванную комнату белым кафелем
и зачать меня. Я его уже не застала.

Мама очень страдала, носила траур,
пела печальные песни, курила “Ноблес”,
рассыпала окурки (я ими потом играла)
и при всех говорила, что умереть – не доблесть,
а доблесть – жить, потому что это опасней.
Второй её муж работал в библиотеке.
Он мог часами со мной говорить о счастье
и о том, что родиться нужно было в десятом веке
в Японии. Он понимал в проблемах,
раскраивал шёлк, стачал мне десяток платьев,
научил меня, что лемма – это обратная теорема,
а потом ушёл, в дверях некрасиво пятясь
от мамы, в который раз потерявшей терпение.
Мама была темпераментна, как торнадо.
Второй её муж устал от температуры кипения
и ушёл туда, где прохладно.

Я хочу, чтоб меня взяли на руки, и качели
звонко скрипели, и были бы с милю ростом.
Мама ждала себе принца, а дни недели
летели. В третий раз я была подростком
с плохим характером. И принца не возлюбила.
Ни рук его с крупными пальцами, ни сигарет.
Я его чашки с кошками вечно била
и на любой вопрос отвечала “нет,
спасибо, не надо”. Он был высоким и сильным.
Позвал меня как-то в кино на двенадцать двадцать,
и там я услышала, как он смеётся на фильме
для школьного возраста. И согласилась остаться
(а хотела сбежать из дома и стать пиратом).
Мы жили дружно, мама варила обеды,
и я приставала к ней “мама, роди мне брата!”,
а она отмахивалась – мало мне вас, дармоедов.

С третьим мужем она прожила недолго,
потому что влюбилась в четвертого. Как в романах.
А он оказался бездельником высшего сорта
и в поисках денег рылся в моих карманах.
Потом напился, потом отказался бриться,
потом сказал как-то маме “да наплевать мне”,
и она его выгнала. После чего жениться
он сумел ещё дважды. А мама сказала “хватит”.
Никаких больше свадеб, никаких доказательств
любви и верности. Никаких неразрывных оков.
И завела себе просто любовника, без обязательств.
А он рассказал мне, что у него есть кот.

Этот кот невидим, не прыгает, не бушует,
он не ловит мышей и не понимает слов,
но он всё-таки есть, хотя и не существует,
и в душе от него тепло. И вокруг тепло.
Я спросила “а можно мне тоже такого?”,
а он ответил – второго такого нет.
Но если хочешь, мы можем владеть им оба.
И я согласилась. И кот перешел ко мне,
хотя и частично. Мы не мешали друг другу,
мамин любовник, я и невидимый кот.
Мы просто жили, как у костра, по кругу
передавая фляжку с одним глотком.
И он не кончался. Но мама уже устала.
И про любовника мне говорила “тоска”.
Они перестали встречаться, потом расстались,
и я не знала, где мне его искать.
А кот остался. Мамин любовник с нами
когда ещё жил, говорил, что коты не теряются.
И это правда. Я это точно знаю.
А если кот остаётся – какая разница,
остаются ли люди. Призрачны их печали,
но вечны кошки. Печалям не выжить столько.
Я хочу, чтоб меня взяли на руки и качали.
Долго-долго.
>>
1072
значит, можно курить, не боясь, что кто-то заметит
хотя школьные стены теперь мне едва по плечо
лечь в ладони затылком, и слушать, как дышит ветер
и не думать о смерти, старательно думая ни о чём

мама, правда, те серые ангелы были чужими?
и в колодце, в котором поместится только один
я висел на руках, на крюках, на сиреневых жилах
я кричал в него - Господи!, он отвечал - пади..
но я выжил, и эта удача непостижима
я живой, все мои приключения впереди

я не сдамся, меня зовут Хиро, я сын Хиросимы
я иду к магазину, должно быть, там много всего
если я буду сильным, то небо останется синим
мама, правда ведь, то был колодец для одного?

я иду к магазину найти себе что-то к обеду
среди щебня, стекла, и камней, и раздавленных тел
мне так стыдно, как будто я что-то неправильно сделал

мам, скажи, я кого-нибудь предал, когда уцелел?

Неверленд-кун, куда пропал? Треду не хватает ориджинал-контента
>>
1076
>>1068

Там за окном какая-то птица, детка; не разглядеть – говорили, здесь много сов. Небо устало ждать и легло на ветки, лес отозвался тысячей голосов; небо вошло в окно, подкатило к горлу, сжало виски, потекло по щекам обидой… В самую темную ночь ты выходишь в город, с черного хода, чтобы никто не видел, разглядываешь себя в мертвой зыби ночной витрины – с большими глазами и родинкой над губой…
Все кончено, детка.
Тебе одиннадцать с половиной.
Теперь они будут охотиться за тобой.

Это несправедливо, что мальчикам проще: их не заманишь в сети чужими снами; на закате они уходят в священную рощу и возвращаются с новыми именами, сбивают стрелами птиц и угадывают погоду, и великий дух является им во сне…
…а девочки просто входят в черную воду
и остаются на дне…

У девочек все спокойно, все обыденно, все нелепо: их не пускают в лес, оставляют дома, их не пугает мутная сырость склепов – маленьких девочек хоронят в фотоальбомах, заклинают на красоту и сказочную удачу, дарят прозрачные крылья взамен драгоценных коконов, и вроде бы все хорошо, только мама плачет над картонной коробкой с соломенным детским локоном, молочным зубом и красным прозрачным камешком, стеклянными бусами и записками от врача… Она догадалась: загорелый лохматый ангел, что подводит глаза и спускает бретельку с плеча – это кто-то другой.
Когда ты проснешься, она будет стоять над тобой.
Не бойся.

Мальчикам проще – им положены меч и знамя, некуда деться: не завоюешь – получишь в дар; а ты улыбаешься…
сердце
пропускает удар
из удара уже не родится цунами
не накроет волной этот чертов город
насмерть проросший страшными снами
запертый между двух одинаковых гор…
>>
1077
Шальное счастье долго помнится.
На Канонерской, в домѣ два,
одна живётъ себѣ полковница,
мадамъ фонъ ЦипилицЪ, вдова.

Немного блѣдная, недужная,
подъ вечеръ выглянѣтъ въ окно:
тамъ едѣтъ, утомленный службою
любимый зять – майоръ Брюно.

И каждый вечеръ хуй фаллическiй,
чешуйчатый, какъ рыба язь,
въ просвѣтъ ограды металлической
онъ предъявляѣтъ ей, смеясь.

Нагой, подобный древнимъ эллинамъ,
онъ чешѣтъ лѣвое яйцо,
и свѣтитъ анусомъ отъбѣленнымъ
въ её изящное лицо,

и сладострастно ухмыляѣтся,
пiя из горлышка бордо,
а послѣ чинно удаляѣтся
въ параболическомъ ландо.

Она слѣдитъ за сценой жуткою,
пуская изъ кальяна дымъ,
и улыбаѣтся надъ шуткою,
понятной въ мiре имъ однимъ.
>>
1078
>>1072
Слово Неверленд встречается в треде два раза.
Конкретизируй.
>>
1079
>>1078

А это не один и тот же автор?
Гугл находит скудно.
>>
1080
>>1079
Не. Два разных.
>>
1082
Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.
>>
1083
Хоть совсем не молись,
но не жертвуй без меры,
на дар ждут ответа;
совсем не коли,
чем без меры закалывать.


Щедрые, смелые
счастливы в жизни,
заботы не знают;
а трус, тот всегда
спасаться готов,
как скупец ─ от подарка.


Но если другому
поверил оплошно,
добра ожидая,
сладкою речью
скрой злые мысли
и лги, если лжет он.


Так же и с теми,
в ком усомнишься,
в ком видишь коварство, ─
улыбайся в ответ,
скрывай свои мысли, ─
тем же отплачивай.


Повсюду меня
приглашали бы в гости,
но только без трапез.
Иль если бы, окорок
съевши у друга,
я два отдавал бы.

>>
1084
Ваши правила просты, как дважды два: хаты с краю и большущий барабан.

А на клумбах колосится трын-трава - мы покорно выполняем высший план.

Вам сказали-показали, ну и пусть. Лишь бы целы, лишь бы не было войны.

«Я вернусь, я обязательно вернусь…» На руины покалеченной страны.



Эх, народ, не представляешь: благодать... Тут как прежде, либо молча, либо мертв,

Либо, хули там, стихи – и под кровать. Да молиться, что хоть кто-нибудь найдет.

И на сказочку останется герой. Просто стало слишком жалко подыхать,

Ни черта не оставляя за спиной. Да и то не слишком важно - хуже стать



Самому себе не в ровню и не в рост, опускаясь с каждой бойней на инстинкт.

Ваш закон до тошноты умен и прост: лучше брюхом оползая всякий ринг,

Подставляя тех, кто лучше, под кулак, под того, кто просто круче – вклинив зад

И на каждого, кто думает не так, уготовив свой диагноз «психопат»,



Пополнять деталью важный механизм по откачке, наебалову и проч.

Обездушен каждый третий организм. Рыбный рынок по закрытию – точь-в-точь.

Мы другие, мы все видим – ну и пусть. Вот рубашка не желавшему узды.

«Я вернусь, я обязательно вернусь» Посмотреть на вас, бессильных и пустых...
>>
1085
Корабли постоят и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоды.
Не пройдет и полгода ─ и я появлюсь,
Чтобы снова уйти,
Чтобы снова уйти на полгода.


Возвращаются все, кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин.
Возвращаются все, ─ кроме тех, кто нужней.
Я не верю судьбе,
Я не верю судьбе, а себе - еще меньше.


Но мне хочется думать, что это не так, ─
Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.
Я, конечно, вернусь, весь в друзьях и мечтах.
Я, конечно, спою,
Я, конечно, спою, - не пройдет и полгода.

>>
1086
Девочки, читающие журналы, будут мечтать пройти по ее следам –
маленькой женщины без улыбки, которая видела все – и теперь ей никто не нужен.
У нее будет черный парик и короткое платье. К семидесяти годам
она сменит шестнадцать профессий, воспитает двух внуков и похоронит мужа.
Она чертовски фотогенична – такая серьезная, злая, спокойная одиночка.
Она будет сниматься в кино, петь рок-н-ролл и чинить машины,
побывает пилотом почтового флаера, фотокорреспондентом в горячей точке,
увидит дно Марианской впадины, поднимется на вершину
Килиманджаро и помашет рукой проплывающим облакам.
И дольше всего проработает подмастерьем у Фанточини,
пока тот не умрет в сто четыре года от второго инфаркта.
У нее будет много имен: Абигайль, Алисия, Алджернон –
и, конечно, Агата.

Семьдесят свечек на кремовом торте Агата задует с первой попытки,
выпьет с гостями, накинет куртку – и уплывет на лодке,
пока не стемнело, не потускнела закатная позолота.
В лодке фонарь, прорезиненный плащ и двадцатилетний коньяк.
У Агаты страшно сквозит меж ребер: внутри у нее маяк,
плачущий днем и ночью на всех частотах.

Агата правит в ущелье, к замшелым и мокрым скалам,
к сырым и темным пещерам, к бездонным страшным провалам
в земле у самого берега.
Агата посмотрит вниз — и увидит черные воды, уходящие справа налево,
и увидит черные воды, текущие медленно и величаво,
и увидит ладью без паруса,
и узнает, что это Стикс –
безнадежно и просто, как будто в груди кольнуло,
безошибочно, будто бы пальцы легли на струны.

Голос Агаты сольется с подземным гулом,
выйдет из горла толчками, как кровь из раны:
«Воды и ветер, море и небо, все мне свидетели, я готова,
солнце зашло, я стою у края и ожидаю знака».
Тот, кто правит ладьей, никогда не слышал такого зова.
Тот, кто глядит с небес, никогда не знал, что Агата умеет плакать.
«Вы, кто меня оставил, слышите, что стучится в груди моей вместо
сердца? Пусть прощают живых, а я не могу простить.
Ради вас я три года была первой скрипкой в похоронном оркестре.
Вы не можете не придти».

У Агаты привычка — никогда, ничего не делать наполовину,
Агата идет до конца – и, значит, она сильней.
Голос взлетит под холодные своды, и все, кто ее покинул
головы вскинут, протянут руки и направятся к ней.
Вспомнят свои имена – с именами проснуться легче,
поднимут слепые глаза к черному камню низких небес.
Полночь пробьет, и все тени к ней выйдут навстречу,
обретая почти что плоть и почти что вес,
обретая как будто смысл и как будто радость
рядом с ней, заблудившейся девочкой, маленькой и одинокой…
…И у каждой тени на левой щеке будет след от ладони Агаты,
и каждая повернется и подставит правую щеку.

Тот, кто правит ладьей, будет ходить по воде кругами,
делать-то нечего,
будет читать ее жизнь c ладони.
Глупая девочка, будет думать, глупая-глупая девочка,
я вот сижу тут, бессмертней некуда, подливаю масла в фонарь, болтаю ногами
в черной холодной воде, напеваю под нос себе –
и никто обо мне не плачет, и никто обо мне не помнит.

Подойдет к ней, готовой кинуться по следам неживых теней,
накинет куртку на плечи и покажет ей путь на свет:
«Поговорили – и будет; поверь, так пока что лучше».
Протянет руку, погладит золотистый крошечный ключик,
который Агата носит на шее, и скажет:
«Передавай привет.
Как давно мы не виделись с ней…»
>>
1087
Утром сорок второго она сбежала.
Он разбил копытом зеркало, орал на её мать,
Бывшую монахиню, теперь – талантливую неприятную актрису.
Потом бегал по улицам и звал её,
адским рёвом перекрывая свистки товарных поездов
с торчащими из вентиляционных окон умоляющими руками.
Такая маленькая, беленькая; длинная юбка.
В записке, оставленной на радиоприёмнике, она говорила:
"Папочка! Я знаю, ты делаешь то, что должен.
Но мне кажется, что я схожу с ума".
Он бегал по каким-то кабинетам,
где его, конечно, знали,
вытягивались в струнку до дрожи,
цепенели.
Кто-то куда-то звонил, рассылал школьную фотографию.
В два часа ночи он вернулся к себе и напился,
перевернул пару котлов,
расколошматил вилами радиоприёмник
и заснул страшным сном.
Беленькая, с голубыми глазами.
Длинная юбка, аллергия на бензойную смолу.

Внимание, внимание,
говорит Германия.
Сегодня под мостом поймали девочку с хвостом.
>>
1101
Песнь о ******е

Он бредет за мной холодною
тенью,
нависает как громада
немая.
По ночам меня терзают
виденья,
да и днями миражи
донимают.
Людям снятся необъятные
дали,
торт «Полено» и амурное
ложе...
Повернусь на правый бок –
Сталин.
Повернусь на левый бок –
Сталин,
Повернусь на третий бок -
Сталин...
Да куда ни повернусь -
он же,
жадно щерясь под мелодию
гимна,
угодивший в грудь осколок
эпохи...
Я его добром прошу:
«Сгинь, мол»,
но ему мой экзорцизм
похер.
Не укрыться от него,
не забыться,
каждый день рябая харя
тирана,
то таращится с газетной
страницы,
то с рекламного моргает
экрана.
Окруженный палачами
своими,
до отвала насосавшийся
крови.
Я в метро зашел - а там
его имя,
В баню сунулся – и там
его профиль.
Я к врачу: мол, вот такая
засада.
я б прилюдно не хотел
опасаться.
Он в ответ: «Ну первым делом
вам надо
избегать опасных ас-
социаций.»
Обижаешь, психиатр
элитарный,
напряги-ка ты мозгов своих
вожжи:
двадцать лет не посещаю я
Варну
и Донецк само собой
тоже!
Не давать шального шанса чтоб
гаду
ни на столько даже ни
на полстолька,
я и Кремль-то объезжаю
по МКАДу,
а что проку, говорю,
а что толку?!
Из больнички я сбежал,
не долечен,
в результате тем же вечером
в зубы
получили семь носителей
френчей
и четырнадцать курильщиков
трубок.
И решительный, что твой
маршал жуков,
понял я как изничтожить
ифрита:
надо взять шесть этих проклятых
буков,
и изьять к чертям их из
алфавита.
Ы мочмем хребядь звободу
ыз бочек
коммумяке ме одкроюд
ы рдя: ведь
ыз оздявшехзя Жэ, O, Пэ
ы прочех
мевозмождо его ымя
зоздяведь.
>>
1117
я думаю, это один из лучших тредов, которые я когда-либо читал, да.
>>
1118
…А вот мои девочки — красивые, точно куклы, я, верно, их балую — пусть вырастут недотроги,
По первому зову, по рёву всегда иду к ним: ревущие дети бессовестны и жестоки,
И я одеваю их в платьица от «Версаче», и я наливаю им сладкой и вредной «Колы»,
Отцу-одиночке непросто — а как иначе, об этом молчат, к сожалению, все законы.
Девчонки болеют — я тут же бегу в аптеку, девчонки скучают — включаю им телесказку,
Кому в мои годы — всё бары да дискотеки, а мне — куклы «Барби», фломастеры и раскраски.
Красивые девочки, можно сказать, близняшки, хотя между ними два года, два года с лишним,
Цветные пальтишки, сердечки на белых чашках, у каждой кроватки — черешни, айва и вишни.
И я б не работал, но всё же нужна работа — я балую их, и немалого это стоит,
Работа — рутина, источник моих доходов, но это пустое, работа всегда – пустое.
А дома — они меня ждут и смеются вместе, и вместе едят, и глядят на меня с улыбкой,
Я — лучший отец, в этом нету ни грамма лести, мои золотые, любимые мои рыбки.

Приходят другие. На улице — пусто, голо. Другие молчат, быстро пишут в своих блокнотах,
Я рвусь к своим детям. Меня прижимают к полу. Они говорят. Обо мне, вероятно, что-то.
Уносят детей. Отпустите, гнусные морды! Они же живые, они меня любят, любят!..

Они отвечают: мёртвые, слышишь, мёртвые. И почему-то говорят обо мне: ублюдок.
>>
1144
Понимаешь, Орфей, Эвридика всё равно бы не ожила,
Что бы ты ни сделал - неужели, блин, не слышал слова "разводка"?
Заплатил за вход? Ну так это... как бы тебе сказать...
Здесь удачно вышло: обернулся, сам и виноват, такие дела,
Не сработало б это - была б ещё ловушка, идея, находка,
Нет, не знаю, какая, слушай, не закрывай глаза!

Смоделировать тень похожую, право же, реально вполне -
Голограмма, лазерная проекция, 3D-программа,
Впрочем, я невеликий спец, если хочешь, могу уточнить,
Пей вино ("Вода!"), закусывай мясом ("Картон!"), не застывай во сне,
Да, лекарства действуют плохо и ублюдочна психодрама,
Нитевидный пульс (интересно, из какого материала на этот раз нить?).

Говори, хоть о чём - покуда треплешься, будешь жить,
Хорошо, хорошо, чудеса бывают, хоть и не часто,
Ну же, долбаный песнопевец, не спать, не спать!
Нет, похоже, сам не вытянет. Ч-чёрт! Ну ладно - ноутбук разложить,
Гугл.ком: реанимация в Аиде, на том же сайте координаты начальства,
И опять им звонить, и ругаться с ними опять...
>>
1145
Я принципиально не хотел ничего писать про Норд-Ост.
В-последних, чужие жизни - не повод держать ответ.
Во-вторых, у чужих смертей всегда отдельный погост.
Во-первых, я не живу в Москве.

Да, я звонил знакомым: "Не были? Не пошли?"
- "Да вот, вчера собирались, но ёкнуло сердце. Глупо? Не верь."
Но когда появились первые строки, я сказал себе: "Не пошли.
Во-первых, ты не живёшь в Москве".

Теперь, когда ещё 120 больше там не живёт,
Ибо кровь за кровь, и бомбы на поясе - пулями в голове,
Я ответил вчера знакомому, с умным видом сказавшему "антидот":
"Во-первых, мы не живём в Москве".

Наше право участвовать в дележе этой боли давно потеряно.
Я живу на Рейне, не молюсь - на иврите, во сне брожу по Неве.
Я спросил бы у бога, кем надо быть, чтобы стрелять в детей. Но
Во-первых, он не живёт в Москве.

P.S.:
Терроризмом можно назвать удар по сытым из-за угла.
За одну эту фразу я был бы достоин анафемы на Руси.
Я упорно верю в зло силы. И не верую в силы зла.
И не надо меня номинировать, боже вас упаси...
>>
1148
Она не падала, не лаяла, не выла
выбежала из последнего вагона
ушла от деда, от бабки, от закона
сладкая сладкая жизнь: смерть, вилы
"не шерсть на мне, длинные длинные волосы
черные человеческие волосы
не замерзну даже на полюсе, –
говорила она павлову женским голосом, –
не замерзну даже в сердце твоем
даже без сердца, под скальпелем не замерзну
мои волосы станут огнем
пылающая уйду от тебя на мороз, на свежий воздух
павлов, ты злой, я не знала об этом, любила тебя
я не любила в начале, потом полюбила, потом разлюбила
все от отчаянья, под капельницей, день ото дня
думала и смотрела в глаза твои голубые
к скотоложству тебя, павлов, я знаю, не принудить
ни к скотоложству, ни к замужеству, и даже рюмочки не выпить на брудершафт
тебе бы только тельце моё на лоскуты кроить
как потрошитель делаешь это с нежностью, по-маньячески, не дыша
а у меня нет уже ни яичников, ни мозжечка, ни селезенки
нету глаза, берцовой кости, ушной перепонки
полумертвая стою, вся в зеленке
кто меня, павлов, спасет из этой воронки
я собака, павлов, собака, собака павлова
не анна павлова, не вера павлова, не павлик морозов
даже не лена из москвы, которая обо мне плакала и
в сердцах называла осколочной розой
освободи меня, выпусти, пусть я стала калекой
калекой не страшно, главное не кошкой
выпусти, дай мне под зад коленом
только очень нежно, любя, понарошку
чтобы я бежала бежала, летела словно на крыльях
между машин, на свободу, на свалку, в иное пространство
ты научил меня, павлов, любоваться всем этим миром
таким волшебным, бескрайним, прекрасным
>>
1149
чьё это?
>>
1150
Дождь гуляет
мокрым волком
между небом и землей —
над космическим поселком,
называемым Землей.

От дождя
в душе истома.
Но судьбу не обмануть:
может,
мы уйдем из дома
через несколько минут —
в место,
где над облаками
Солнце вечное живет
и не топчет каблуками
бесконечный небосвод.

На секунду обернемся,
уходя за Солнцем вслед:
может,
мы еще вернемся...
через много тысяч лет.
>>
1151
Меня всё детство бабушка
ебошила на эту тему:
«Почему свет в туалете не выключил?»
или вот ещё: «Счётчик мотает,
а телевизор никто не смотрит!».
И всё это пахло настойками и борщами,
перемежалось балетом эпохи перестройки.
Однажды весной магазин,
расположенный под нашей квартирой,
болел, животом маялся,
и пластинками группы «Кино»
по два рубля пятьдесят копеек
его тошнило всю ночь мартовскую
на асфальт, на небо, на бледные стены.
Утром, собираясь в школу,
Я получил очередных пиздюлей
за непогашенный свет в прихожей,
потом был прикован цепями к скале,
лишился печени, плакал от ненависти.
Потом, уходя, выключил солнце,
а оно шипело, плевалось и выло
и наступил тысяча девятьсот девяносто первый,
после которого нам уже ничего не светило.
>>
1152
Это проигрыш, брат, ведь иначе никак не скажешь,

Никаким другим термином даже не назовёшь,

Ты продул, просвистел, провалился, куда уж гаже,

Безобразней, позорней попасть под мясницкий нож

Или в сточную яму, в канаву, в дерьмо, в клоаку,

Ты порвал всё, что мог, свою совесть зубами рвя,

Ты хотел бы на плаху — так фиг тебе, фиг на плаху —

Только в яму, к помойным жукам, к земляным червям.



Это проигрыш, брат, на тебя будут псы мочиться,

На тебя будут харкать враги и плевать друзья,

Ты уже не отмоешься, поздно хотеть быть чистым,

Это крышка, труба, с этим далее жить нельзя.

До свиданья, прощай, твоя песенка нынче спета,

Это проигрыш, брат, не забудь, такова игра.



Ну а если ты всё же считаешь это победой —

Поздравляю тебя. Поздравляю с победой, брат.
>>
1153
1

Ты — честный, простой револьвер,
Ты сжился с солдатским матом.
Тебя ли сравню, мой лев,
С капризником автоматом!

Ты — в вытертой кобуре,
Я — в старой солдатской шинели...
Нас подняли на заре,
Лишь просеки засинели.

Сближались ползком в лугах,
И вот пулемет судачит.
Подпрыгивает кулак
Стремительною отдачей.

Поклевывало. Выковыривало.
Разбрызгивало мозги.
Как будто со всей Сибири
В овраг наползли враги.

Но выход из смерти узок:
Как овцы прижались к тыну.
— Музыки!
Без музыки не опрокинут!

2

Вздрогнули медные трубы.
— Фланг по соседу, четвертая!
Марш металлически грубо
Поднял, рванул и развертывал.

Вынырнули.
За ометом
Скирдовые рога.
Над пулеметом
Группа врага.

Волей к удаче
Сжата скула.
Камнем отдачи
Прыгнул кулак.

3

В смолкнувшей музыке боя
(Как водолазы на дне!)
Мы — дуэлянты, нас двое:
Я и который ко мне.

Штык, набегая, с размаху —
Лопастностью весла.
Брызнула кровь на рубаху
Ту, что удар нанесла.

Поле. Без краю и следа.
Мята — ромашка — шалфей.
Трупы за нами — победа,
Фляга со спиртом — трофей.

4

Труп лежал с открытыми глазами,
И по утру, рано поутру,
Подошел солдат — лицо как камень —
И присел, обшаривая труп.

В сумерках рассвета мутно-серых
Лязгнет, думалось, и станет жрать.
Впрочем, мой рассказ о револьверах,
Так о них и надо продолжать.

«На, возьми его за папиросу!»
Сиплому солдатику не впрок
Хрупкий, ядовито-смертоносный
Черный бескурковый велодог.

5

Любил я еще веблей
(С отскакивающей скобoю),
Нагана нежней и злей,
Он очень пригож для боя.

Полгода носил его,
Нам плохо пришлось обоим.
Порядочно из него
Расстреливалось обойм.

Он пламя стволом лакал,
Ему незнакома оробь...
Его я швырнул в Байкал,
В его голубую прорубь.

А маузер — это вздор!
Лишь в годы, когда тупеют,
Огромный его топор
Выпяливают портупеей....

6

Я кончил. Оружье где?
Тревогой, былое, взвейся!
В зеленой морской воде
Чужой притаился крейсер.

Подобно колоколам,
Поет об ушедшем память,
Но шашка — напополам,
Но в пыльный цейхгауз — знамя!
>>
1155
Была весна, чесались псы, дымился мусорный бак,
Пустые плацы зарастали травой.
А непопсовая строка не получалась никак,
Поскольку сам еще не знал, что живой.
И я, с досады нахреначившись дурного вина,
Валился навзничь на кровать - и - Адью!
А недописанная песня оставалась одна,
Как безымянный часовой на краю.
И, не жалея, не гадая, что же в жизни не так,
Не отклоняясь от пути своего,
Метафизический водила гнал по небу свой трак
И верил в то, что духи слышат его...
Знание своей судьбы олуху на кой ляд?
Руки мои слабы, зубы мои болят.
Горе летит орлом, счастье - подбитой утицей.
Чокнутый местный бог - вечный анфан террибль -
Тычет планету в бок, шилом под материк,
Силится выяснить, как она, болезная, крутится...


Когда тропическое небо разжигает огни
Над горизонтом лишь рули, успевай...
Водила крепче жмет на газ, поет на гуарани
Про непопсовую страну Парагвай.
Его безумные глаза все веселей и страшней,
Его намеренья предельно ясны,
Его надежда лишь на дюжину веселых поршней
Да на хайвэи непопсовой страны.
И снится мне, что злые фразы, горячи и верны,
Выходят сами слитками из огня,
И я - шаман из этой самой непопсовой страны,
И я пою, и духи слышат меня.
Скатится голова вниз чугунным ядром,
Скоро вступит в права абстинентный синдром,
Сны улетят прочь, вслед прокричу - "До встречи" - им.
Чокнутый местный бог щурится "Аз воздам" -
Памперсы всем, кто плох, "Вискаса" всем котам,
Всем, кто живой еще - строку на непопсовом наречии.
>>
1166
Милая Джейн, я пишу из пустого дома: мрачно и грустно, течёт с потолка вода. Мы не знакомы, конечно, мы не знакомы, впрочем, знакомы мы не были никогда. Ты умерла до меня лет за двести где-то или чуть меньше — мне сложно считать года, ты умерла — я уверен — погожим летом, праздничным вечером выбравшись в никуда; ты попросила себе приготовить ванну, ты приказала служанке идти домой, это решение было слепым, спонтанным, необратимым, как тень за твоей спиной. Узкий флакон, отдающий миндальным мылом, стрелки часов, убегающие вперёд. Пей, моя девочка, бренная жизнь уныла, лей эту сладость в едва приоткрытый рот, капай на пальцы, глотай через силу, с хрипом, бейся в истерике, брызгай на пол водой, бойся шагов наверху, подчиняйся скрипам, будь ослепительной, сильной и молодой. Будь молодой, оставайся такой в альбомах, радуйся лету, и осени, и весне. Милая Джейн, я пишу из пустого дома, где лишь твоя фотография на стене.

Милая Джейн, я приехал к тебе с ловушкой, с кучей приборов и датчиков в рюкзаке, в каждой из комнат расставил глаза и уши, видеокамера в таймере на руке, тонкие ниточки, масляные пороги, чуткие сенсоры, точно как на войне. Волка, как знаешь, наверное, кормят ноги; призраки кормят подонков, подобных мне. Милая Джейн, я же знаю: ты здесь, я чую. Дай мне отмашку, позволь мне тебя найти. Мог бы и силой, конечно, но не хочу я, мало ли что там проявится впереди. Был особняк, а теперь — только левый флигель, стол и бумага, изорванный мой блокнот, где номера, города, имена и ники, а на последней странице — наброски нот. Да, я пишу иногда, в музыкальной школе раньше учился, но бросил почти в конце. Школа казалась тюрьмой. Что ж, теперь на воле. Воля сполна отпечаталась на лице. Годы и бары, уже не боишься спиться, меряешь время в проверенных адресах. Главное в нашей профессии — не влюбиться в жертву, почившую пару веков назад.

Милая Джейн, я уже отключил сигналы, выбросил камеры, записи скопом стёр. Что ещё нужно, скажи, неужели мало? Может, из сенсоров мне развести костёр? Я расслабляюсь, сожми мои пальцы, леди, нежно води по бумаге моей рукой! — Джейн, изначально всё шло не к моей победе, и вот, пожалуйста, кто я теперь такой… Суть ведь не в том, что тобой я пробит навылет, в дом твой пробравшись, как будто коварный тать — просто со мной не хотят говорить живые, даже когда очень хочется поболтать. Мёртвым — неважно, они же сказать не могут, могут ли слышать — пожалуй, ещё вопрос. Верю, что да. И поэтому не умолкну. Слушай меня. Я давно говорю всерьёз. То есть пишу, потому что так много проще, можно подумать, во фразы сложить слова. Милая Джейн, извини за неровный почерк, так научили, а сам я не виноват. Время идёт. Я умру — и такое будет. Верю, надеюсь и знаю, что ты там есть. Всё, мне пора. Я опять возвращаюсь к людям. Нужно проверить ещё два десятка мест.

Милый Симон, я пишу тебе, сидя в ванной, прямо на стенке рукой вывожу слова. Ты мне приснился: красивый, но очень странный, ты мне писал, что два века как я мертва. Я оставляю тебе это фото, милый, дагерротип — к сожалению, лучше нет, — и ухожу: для того, чтобы можно было встретить тебя через двести грядущих лет
>>
1167
В час,
когда сумрак становится старше
бледной вечерней зари,
ходит по улицам черный фонарщик –
гасит в ночи фонари:
споро шевелятся тонкие пальцы,
тени сгущая во мрак.
Что-то молча о путях и скитальцах,
он поправляет свой фрак.
Голову резко склоняет в поклоне,
И - раз-два-три, раз-два-три -
Ночь выпускает из сжатой ладони,
Шагом печатая ритм.
После, сутулясь пускается дальше
Долгой дорогой – во тьму.

Ходит по улицам черный фонарщик -
Не попадайтесь ему!
>>
1168
>>1167
Блок?
>>
1169
>>1168
Контрудар
>>
1171
я могу до упора кричать помогите
но из мелких и крупных обид
по ночам мне является внутренний гитлер
и внушает, что я паразит

и что надо меня –
но от первых же звуков
просыпается в жёлтой военной пыли
мой лихой и безбашенный внутренний жуков,
побеждает его и стирает с земли

и пристроив удобней уставшую душу
засыпаю спокойно до нового дня
но порой –
а ведь всё-таки я не дослушал
может я паразит
может надо меня?
>>
1172
>>1171 Охуенно!
Спокойных ночей тебе, бро.
>>
1173
Ты меня не догонишь, друг.
Как безумец, в слезах примчишься,
а меня - ни здесь, ни вокруг.

Ужасающие хребты
позади себя я воздвигну,
чтоб меня не настигнул ты!

Постараюсь я все пути
позади себя уничтожить, -
ты меня, дружище, прости!..

Ты не сможешь остаться, друг.
Я, возможно, вернусь обратно,
а тебя - ни здесь, ни вокруг.
>>
1174
«Маски»

Мы с детства привыкли себя украшать,
Разные маски к себе примерять,
Когда же подолгу их не снимаем,
Себя постепенно за ними теряем.


Бывает, конечно, польза от масок:
Многих сначала они привлекают.
Но избегают вычурных красок,
Те, кому нравится кожа живая.


И маски встречают такие же маски,
Касаясь друг друга с какой-то опаской:
Ведь маски не прочны, очень ранимы,
В отличьи от сути, что скрыта под ними.


Когда удается снять свою маску,
Вдруг понимаешь, как это прекрасно:
Маски не могут тебя обмануть -
За ними ты видишь глубинную суть.


© Андрей Прокопов
>>
1177
Звери доверчиво слушали выстрелы,
Непонимающе глядя.
Приговоренные, слушали, выстроясь
Вдоль вороненой ограды.
Скошены пулями влет, тихо падали -
И оставались лежать.
Не убегали, не лаяли - надо ли? -
Им не дано это знать.

Стояли звери
Около двери,
В них стреляли -
Они умирали.
Стояли звери
Около двери,
В них стреляли -
Они умирали.

После замолкла мелодия выстрелов,
Умерли звери неслышно.
Как и стояли - бездвижно и выстроясь,
Так и лежали бездвижно.
Ключ повернув в подвернувшейся скважине,
Вышел на свет силуэт:
В правой руке, дрожью обезображенной,
Дым выпускал пистолет.
Все же, какие они были разные!
В сущности - глупая сказка.
Давит резиною противогазная
Скука с зеленой окраской.
Наша задача в безумии кроется -
Бдить оцепления сеть.
Мы, словно звери, у двери построимся -
И будем молча смотреть.

Встанут звери около двери,
Чтоб в них стреляли - они умирали.
Стояли звери
Около двери,
В них стреляли -
Они умирали.
>>
1178
1.

У Гарринчи одна нога была короче другой,
и ему разрешалось бить короткой, правой ногой,
потому что был слабее удар у короткой, правой.
А удара с левой взять никому не хватало сил.
Он на ней специально чёрную ленту носил,
чтобы судьи видели: с левой он бить не имеет права.

Отобрать мяча у Гарринчи соперники не могли,
он умел бежать, не касаясь короткой ногой земли,
и как будто не замечал своего изъяна.
А когда "Ботафого" в Америку прилетел,
на ворота там никто вставать не хотел,
и тогда они поставили обезьяну.

Когда тренер Гарринчу почти решил убирать в запас,
кто-то вдруг ему неудобный дал под левую пас,
он забылся на миг - и по центру дал с разворота!
И окрасилась кровью стриженая трава.
Обезьяна отбила мяч, но была мертва.
Матч пришлось прекратить - никто не хотел вставать на эти ворота.


2.

Не бывало в мире бойцов сильнее Брус Ли.
Руки-ноги его на шарнирах будто росли.
Он учился у тайных монахов в школах секретных.
Он с рассветом шёл заниматься, в темноте покидал спортзал,
и один монах карате ему показал.
Все приёмы, какие есть. В том числе двенадцать запретных.

А когда Брус Ли решил, что монах тот умер давным-давно,
за большие деньги сниматься начал в кино -
первый фильм, а за ним второй, а потом - всё больше.
Он в свои картины позвал мастеров других,
и приёмы, какие знал, показал на них,
в том числе и те, которые видеть никто не должен.

Но однажды на студию к ним явился старый монах.
Босиком, худой, в холщовой рубахе, простых штанах,
безоружный. Войдя в павильон, подошёл и просто
посмотрел на Брус Ли. Никто не видал, чтобы он на Брус Ли напал:
постоял пять секунд - и внезапно Брус Ли упал,
а наутро внезапно умер не то - от рака, не то - от отёка мозга.


3.

Но не всё о грустном. Случались и дни светлы.
В шестьдесят четвёртом году прилетели в Москву Битлы,
выступать в "России" (в тот год играли они отменно).
Но по трапу взошёл курьер Госконцерта. Лицо серо́:
Извините, но час назад решило Политбюро:
улетайте назад. Выступать не надо. Отмена.

И тогда Джон Леннон встал на плоскость крыла,
вслед за ним остальная тройка свои гитары взяла,
показав бедолаге-курьеру весёлый кукиш,
и они вчетвером заиграли, и над крылом
зазвучала великая песня "Кент-Бабилон",
чьи слова в переводе значат: любви не купишь.

Эта песня летела белым птичьим пером,
заполняла собой Ленинградку, Химки, аэродром.
Они пели, как никогда, для того, чтобы мы унали,
что любовь не купить - ни за грош, ни за три рубля.
"Рикенбекер" с "Гретчем" добили до стен Кремля.
Мы запомнили их. И за это Хрущёва сняли.


4.

Так галдели мы во дворах. И сквозь этот гам
путь лежал кому - в Афган, кому - в балаган,
где - глотнуть свинца, где - хлебнуть винца, где - нюхнуть олифы.
Мы росли, и мир не падал к нашим ногам,
но никто из нас не молился чужим богам -
просто время героев исправно рождало мифы.

Час настанет - и нас позовёт старина Харон
прокатиться всем составом за Ахерон,
но надеюсь, всю мелочь, которую мы накопим -
соберём, веселясь, затолкаем Харону в рот,
и оставив его, пойдём на тот берег вброд,
как когда-то красные шли по сивашским топям.

Не хотелось бы прежде времени гаркать "гоп!",
ну а вдруг: перейдём Сиваш, возьмём Перекоп,
и за ним увидим не тронутых зябким тленом:
по зелёной поляне Гарринча летит с мячом,
насмерть бьётся Брус Ли, и всё ему нипочём,
и сверкая очками, поёт на крыле Джон Леннон.
>>
1179
>>1178
Ты написал?
>>
1181
БЛОКАДА... Слово жуткое какое...
Костлявый ад и голод в нём слышны.
Будь проклят тот, кто это всё устроил,
Не смог договориться по-простому:
Чтоб без смертей, без крови... без войны!

Мой муж, майор, едва успел собраться -
Уже машина ждёт его внизу.
Девчонкам от отца не оторваться...
А младшенькая положила зайца:
"Чтоб не скучал! Далёко повезут!"

А я - поверишь, Таня, - ни слезины!
Как истукан, застыла у окна.
К груди прижала кошака, Максима,
И затвердела. Стала как машина.
Война, ну что поделаешь, - война!

Потом с эвакуацией тянули,
Потом - уже под Волховом бои...
Завод живёт: нужны снаряды, пули!
И лето, осень - мигом промелькнули...
Ох, бедные девчоночки мои!

Они ведь, Танька, знаешь - ленинградки!
В чём держится душа... А в дом войдёшь:
- Ну, как дела? - Мам, всё у нас в порядке!
А Дашеньке я сделала тетрадки,
Играли в школу... А в ручонках - дрожь.

Мне, Таня, на заводе легче было:
Похлёбку выдавали на обед.
Там не до мыслей горьких да унылых,
Ты механизм, животное, кобыла,
Там адская работа - словно бред...

Мне наша повариха, тётя Маша,
В горсть крошек набирала... А потом
Бежишь домой: ну как вы тут, бедняжки?
Заварят крошки кипяточком в чашке -
И завсегда поделятся с котом!

Так вот, Танюшка... О коте, Максиме.
На целый дом - а в доме сто квартир
(Жильцов-то меньше) - из котов один он.
Других поели... Это - объяснимо,
Быть может, коль с ума сошёл весь мир.

Соседка Галка всё пилила, сучка:
- Ты дура! Ведь по дому ходит зверь!
Глянь на девчонок! Будто спички - ручки!
Помог бы им сейчас мясной-то супчик...
А я - ещё один замок на дверь.

Но становилось горше... Холоднее...
Что там замок, коль в дом стучится смерть!
А старшенькая месяц как болеет
И, забываясь, шепчет: поскорее...
Прости мне, мама... не могу терпеть...

Что сделалось со мной - я, Тань, не знаю.
На кухню я метнулась за ножом.
Да я же баба, в сущности, не злая,
А тут - как бес вселился... Как могла я?!
Взяла кота: Максимушка, пойдём!

Он жмётся, негодяй такой, мурлычет.
Спустились мы к помойке во дворе.
Я вспоминаю как во сне всё нынче,
А ведь кому-то это, Тань, привычно -
Скотину резать в супчик детворе!

Спустила с рук... Бежал бы ты, котишка!
Уж я бы за тобой не погналась...
И вдруг гляжу - а он не кот! Мальчишка!
"Голодный бред"?! Ну это, Танька, слишком!
Ещё скажи похлеще: напилась!

Трезва, в своём уме... А мальчик - вот он.
Косая чёлка, грустный взгляд такой...
В рубашечке, на голове пилотка...
Запомнились сапожки отчего-то:
Оранжевые, новые - зимой!

Он, Танька, понимал. И не спасался.
И не бежал. Пощады не просил.
Прищурюсь - кот. Глаза открою - мальчик.
... я, Танька, пореву. Что было дальше -
Без слёз уже рассказывать нет сил!

Ох, как я нож-то, дура, запустила!
За дровяник! В сугроб! Чтоб сгнил навек!
Как я Максимку на руки схватила,
Ревела как! Прощения просила!
Как будто он не кот, а человек!

Не чуя ног, домой взлетела птицей
(Ползёшь, бывало, вверх по полчаса),
Котишка крепко в воротник вцепился,
И слышу - что-то без меня творится:
В квартире смех, чужие голоса!

И старшая выходит - в синем платье,
Причёсана: мол, гости! Принимай!
Вот, прямо с фронта - лейтенант Арапов,
Привёз посылку и письмо от папы.
Я, мам, пойду на кухню - ставить чай!

Как будто не болела... Что за чудо?!
А та посылка нас зимой спасла.
... Как выжили мы, говорить не буду,
Да и сама ты знаешь: было трудно...
Но Женька в школу осенью пошла!

Там хлеба с чаем малышне давали,
Кусочек невеликий, граммов сто.
Весной в саду пришкольном лук сажали...
...А Галку-то, соседку, расстреляли.
Но только, Тань, я не скажу, за что.

Дорога Жизни стала нам спасеньем:
Все нормы сразу выросли! К тому ж
К нам, демобилизован по раненью,
И аккурат ко Дню Освобожденья
В сорок четвёртом возвратился муж!

И - представляешь? - кот к его шинели
Вцепился и прилип, не оторвать!
Сергей мне прошептал: спасибо, Неля...
Войны осталось - без году неделя,
А впятером нам легче воевать!

... Уж девять лет прошло - а я всё помню.
Котишка наш, представь, уже седой -
Но крысолов отменный, безусловно!
А по весне устраивает войны
И кошек... это... прям как молодой!

А вот и он! Явился, полосатый!
Матёрый зверь - ведь довелось ему
Всех пережить - тех нЕлюдей усатых,
Которые - век не прощу проклятых! -
Устроили блокаду и войну.

Да не мяучь ты, вредная скотинка!
Опять ребёнку не даёшь поспать!
Вот, разбудил!.. Танюш, подай простынку,
Давно уже пора вставать Максимке...

Родить решилась, дура, в тридцать пять!..
>>
1182 453663043.jpg - (69.83KB , 641x472 )
1182
>>1181
>>
1183
>>1181
В момент, когда кота на руки взяла, слезу пустил. В самом деле пробирает, блин. Кот ведь тоже живой, родной. Да и мяса с него, куда уж там, поди тощий, зато потом себе никогда не простишь.
>>
1184
>>1183
Конечно, этим блядям-соседям и невдомёк, что с кота и нечего есть, и хоть какой-то позитив от него, живого. Лишь бы пожрать, ненавижу таких.
>>
1185
>>1184
Сам-то поди не голодал ни разу, уважаемый? Когда недельку хуй без соли пососёшь не то ещё съешь.
>>
1186
>>1184
Тупой.
>>
1187
>>1186
Подпись есть, а текст? Что вы, мистер Тупой, хотели сказать?
>>
1188
>>1187
Совсем мозг разъеден от кошкоёбства что ли?
>>
1190 1459755306.png - (7.87KB , 256x224 )
1190
маленький мальчик гулял по прогнившей крыше, смотрит - там мелом начерчены круг и крест. девочка, девочка, гроб подъезжает ближе, девочка, девочка, он у твоих дверей. черная простыня, ледяные пальцы, маленький талисман, что хранит от бед. не наступай на трещины на асфальте: вдруг, наступив, ты сломаешь себе хребет? город запомнил охапки чужих историй, кто их не слышал - тот многого не узнал. небыли, жути, страшилки, приметы горя...

я расскажу тебе про Ночной Канал.

ровно в двенадцать, когда все твои уснули, сядь перед телевизором и смотри. нет, не включай - не надо, не трогай пульта, просто считай неслышно: раз, два и три. нужно, чтоб за окном был холодный ливень, чтобы никто не вздумал бы помешать. три, и четыре, и пять - как прыжок с обрыва, я выхожу искать, выхожу искать.

включится - так не мешкай, гляди-ка в оба: снег черно-белый, расплывчатый силуэт. с первого раза узнай, во второй не пробуй, лучше беречься от всяких излишних бед. коль не успел - это значит, тебе не к спеху, нового жди дождя, а пока - бай-бай.
тот, кого ты увидишь в седых помехах - это твоя любовь и твоя судьба.

что? усмехаешься? дескать, девчачьи бредни? шепот, тетрадки, гадания "что дарить". суженые да судьбы - мечтать не вредно...
хочешь, я расскажу о другом?
смотри.
верно, девчонки, приятель, они такие - между ушей только фантики да любовь. плюнет, оглянется, к сердцу прижмет, покинет - это не очень-то годно для нас с тобой. разное говорят, об одном молчали, правда - она, как история, нелегка. тот, кого ты увидал на Ночном Канале, скоро умрет.
и ему не помочь - никак.

Марти пятнадцать, и Марти в десятом классе. любит фантастику, комиксы и скейтборд. славный, не жадный: одолжит тетрадь и ластик, вихры взъерошены, родинка над губой. дождь собирается, гром прогремел по небу, быстро темнеет в отчаянном сентябре. Марти смеется негромко: конечно, небыль, но почему бы и вправду не посмотреть? может, увидишь судьбу, и в кого влюбиться (лучше бы Джейн, но Сюзанна и Джил сойдут). комната, телевизор, осталось тридцать... двадцать.. пятнадцать... и десять... и пять минут.

серый экран. и щелчок - и идут помехи, шорохи, чьи-то шепоты, чей-то стон. песни, обрывки хитов, разбитное эхо, кадры случайных пейзажей, рисунки.
стоп!
Марти уверен, что видел, и видел точно: хвостики, юбочка в клетку, смешной браслет. это Мишель, та Мишель, что всегда хохочет, та, что его постарше на пару лет. это Мишель, и девчонка живет напротив, в детстве дружили, а после... ну, как-то так. "это - судьба, и любовь, куча всяких прочих?" - хмыкает Марти. спокойно ложится спать.

завтра - суббота, и вечер забит футболом, выспаться надо и день провести с умом.

а в понедельник Мишель не приходит в школу. и не приходит из школы потом - домой.
дальше: полиция, страхи, вопросы, розыск. плачут подруги, родители на ушах... "может, сбежала? характер-то был - не розы." "может, маньяк?", "может, с парнем куда ушла?".
Марти молчит, и не слышит чужие фразы. словно в реальность зловещие тянет сны.
дома, в гостиной, есть телек, крутая плазма, мини-кино, и размеры - на полстены.

полночь, за окнами - ливень, и дверь закрыта. предки в командировке. пора? пора.
Марти берет спортивный рюкзак и биту. Марти шагает - туда, за глухой экран.

что, ожидаешь финала для Голливуда? девушка спасена, черный маг погиб? светлый восход, поцелуй, и ликуют люди? парень, избавь от такого мои мозги.
или ты хочешь - как принято в тех страшилках: утром седого парнишку нашли в полях, он до сих пор вечно путает ложку с вилкой, что-то бормочет про Алого Короля?
нет. ерунда. жизнь, приятель, она иная. главы, параграфы, строчки не так идут.

нет, я не знаю Мишель, а вот Марти - знаю. в колледж мы поступили в одном году. Марти ни разу не сед, Марти носит джинсы, Марти умеет морские узлы вязать. в общем, почти все прошло, и почти все живы...
...только вот прячется что-то - в его глазах.
нет, не боится он мультиков или фильмов, нет, не шугается громких смешных реклам. ходит в кино, говорит "ерунда, но мило, если бы героиня умней была". знает про сетки, и схемы, и килогерцы, про кинескопы, про пульты - какой умней.
...только в глуби зрачков, если присмотреться, сыплет порою телевизионный снег.

хочешь мораль? черта с два, здесь ее не будет. кто я - священник, психолог, Тереза-мать? каждому там, с небес, рассыпают судьбы, если счастливчик - успеешь свою поймать. нет телевизора? продал? сынок, ну что ты. думаешь, просто - спастись от щелчка в висок?
этот канал - он вещает на всех частотах.
комп.
ноутбуки.
мобильник.
да даже сон.

хочешь уйти, убежать, отвязаться, скрыться? сколько угодно, что я-то, я только "за". переставай работать, учиться, бриться, домик купи попроще в глухих лесах. если гадать - то на картах, обычных, старых, или Таро - ведь они, говорят, древней. садик разбить, на скамейке сидеть с гитарой, счастье ловить в перестуке случайных дней. веером раскидает твои арканы, будут недели растянуты на века.
но не считай неправильным или странным -
если увидишь
кого-то
в рисунке карт.
>>
1191
>>1190 Охуенные стихи, сис.
>>
1197
Неожиданно лампа тухнет, тут свечу бы достать быстрее. Джимми семь, он сидит на кухне, прижимаясь щекой к батарее. Джимми взрослый и умный парень, не боится один оставаться, пыль протерта и супчик сварен - ну чего тут теперь бояться? Джимми правда совсем не страшно - ни собак там и ни бандитов.
Только страхом больным и влажным он боится зеркал разбитых.

Там из каждого из осколка смотрит Джиму в глаза двойник, у него не глаза - иголки, у него не улыбка - крик, он к стеклу с улыбкой приник - мол, я спрятан, но ненадолго. Шепчет рот - изломанный, рваный - "все равно меня пустишь ведь..."
Джим завесил зеркало в ванной - так, на всякий, чтоб не смотреть.
Впрочем, мама приходит рано, просит больше не делать впредь.

Джиму тридцать через неделю, он опять сидит на полу - чертов холод ползает в теле, словно капельки по стеклу. Джим жалеет, что нет пистолета - отстреляться от сентября. Будет лето, индейское лето, - потеплеет и все не зря. Вот тогда-то его согреет - будет солнце, и все дела...
Джим прижался щекой к батарее и завешены зеркала.

Джим боится зеркал и ночи, отраженья в темной воде, Джим подушку терзает в клочья и не видит дома нигде. Джим не верит в тепло и лето, шепчет - злой, усталый, хмельной: "Мама, мамочка, где ты? Где ты? Приходи поскорей домой". Шепчет ртом - изломанным, рваным, страх тяжел и неудержим.
Занавешено зеркало в ванной,
там глядит на него незваный
семилетний испуганный Джим.
>>
1198
Тронул карточный домик. А он как рухнет,
Вроде бы карты на месте, но масть не та.
Это - как след кота в оставленной кухне.
Миску забрал, подмел - вот и нет кота.
.....
Только что ни потрогай - а все знакомо,
Пусть и не тот окрас, голос пусть не тот,
Вроде поставил миску, насыпал корма,
Что-то намусорил - вроде бы снова кот.
>>
1199
На белом свете и зима бела,
(и разве важно, что там, в междустрочье).
Вот человек встаёт из-за стола,
к окну подходит,
а смотреть не хочет.
Он знает дом напротив, знает сквер,
машины на обочине, парадный,
он знает, что соседский фокстерьер
гуляет в это время.
И досадно,
что ничего не скрасила зима,
не обманула и не удивила,
а только чуть пространство забелила
и, слава богу, не свела с ума.
А потому, пожалуй, повезло,
и можно жить
неспешно и подробно…
И так стоит, упёршись лбом в стекло,
и так стоит, упёршись сердцем в рёбра.
И снег идёт,
во всю собачью прыть
несётся пёс,
играют дети в сквере…

И в дверь звонят, и надо бы открыть.
А он стоит и не подходит к двери.
>>
1200
Снег на реке

Горы без края, где птиц оборвался полет.
С тысячи троп исчезают людские следы.
Лодочник старый в бамбуковой шляпе, в плаще
Снег одиноко удит из холодной воды.


Лю Цзунъюань, династия Тан.
Перевод Галины Стручалиной http://www.stihi.ru/avtor/kfbkby[/spoiler]
>>
1203
Два матроса в лесу
Обращаются к ветру и сумраку,
Рассекают листву
Темной кожей широких плечей.
Их сердца далеко,
Под ремнями, патронными сумками,
А их ноги, как сваи,
Спускаются в сточный ручей.
Император устал.
Ведь дорога от леса до города –
Это локтем поддых
И еще на колене ушиб,
Чьи-то лица в кустах,
Санитары, плюющие в бороду,
И другие плоды
Разложения русской души.
Он не слышит ни клятв,
Ни фальшивых советов зажмуриться,
Ни их «еб твою мать»,
Ни как бьется о землю приклад –
Император прощается
С лесом, закатом и улицей,
И ему наплевать
На все то, что о нем говорят.
Он им крикнет с пенька:
«In the midst of this stillness and sorrow,
In these days of distrust
May be all can be changed – who can tell?
Who can tell what will come
To replace our visions tomorrow
And to judge our past?»
Вот теперь я сказал, что хотел.
>>
1219
Дело было недавно, почти вчера. Засекай полвека до наших дней.
Деревушка в Бихаре, над ней гора. И тропа в обход. И гора над ней.
Путешествие в город съедало дни, напрямик по скалам - смертельный риск.
Вот крестьяне и жили то вверх, то вниз. Да и что той жизни - навоз да рис.

Он - один из них, да, считай любой,
И жена-хозяйка, считай - любовь.
И гора смолола её, урча,
В хороводе оползня закружив.
До больницы день. Это птицей - час,
А, когда телегой, возможно, жизнь.

Тишина скользнула к его виску, прошуршала по глиняному порогу.
Неуклюже щерилась пасть окна, свежесломанным зубом белел восход.
И тогда крестьянин достал кирку и отправился делать в горе дорогу,
Потому что, если не можешь над, остаётся хотя бы пытаться под.

- Здравствуй, гора, - и удар киркой - это тебе за мою жену,
За скрип надежды по колее, бессилие, злость и боль.
- Здравствуй, гора, - и удар киркой - это тебе за то, что одну
Жизнь мне суждено провести в этой борьбе с тобой.

Он работал день, он работал два, он работал неделю, работал год.
Люди месяц пытались найти слова, а потом привыкли кормить его.
Догорит геройства сырой картон, рассосётся безумия липкий яд,
Только дело не в "если не я, то кто", и не в том что "если никто, то я".

- Здравствуй, гора, к чему динамит, я буду душить тебя день за днём,
Ломать твои кости, плевать в лицо, сбивать кулак о твою скулу.
- Здравствуй, гора, к чему динамит, ты ещё будешь молить о нём
Все эти двадцать калёных лет, двести палёных лун.

И гора легла под кирку его.
И дорога в город, примерно, час.
Потому что время сильнее гор,
Даже если горы сильнее нас.
Человек-кирка. И стена-стена
Утирает щебня холодный пот.
Потому что птицы умеют над,
Но никто иной не сумеет под.

Помолчим о морали, к чему мораль. Я бы так не смог, да и ты б не смог.
Деревушка в Бихаре, над ней гора. У горы стоит одинокий бог.
Человек проступает в его чертах, его голос тих, но удар весом.
Человек просто жил от нуля до ста. Да и что той жизни - земля да соль.
>>
1220
Таню с четвертого все называют шалавой.
Ей чуть за двадцать, ребенку - три с половиной.
Все потому, что Таня не поздоровалась с бабой Клавой,
Та в отместку назвала Татьяну продажной скотиной.
Во избежание очередного скандала
Таня боится рассказывать, что ребенка усыновила.

Это Кристина из двадцать второй квартиры,
Вчера перекрасилась из розового в зеленый.
"Наверняка, подражает идиотским своим кумирам,"-
Думает Саша, безнадежно в нее влюбленный.
Кристину ждут десять сеансов химиотерапии.
Ну и затылок полностью оголенный.

Это, знакомьтесь, типичный худой очкарик
Саша, что учится на четвертом курсе физмата.
У него, говорят, с собой всегда иностранный словарик,
В интеллигентной речи не слышно ни слова мата.
Саша хватается за стипендию, потому что его зарплата
Слишком мала, чтобы прокормить малолетних сестру и брата.

Это Денис, с ним жить рядом - одно издевательство.
Страшно в темном подъезде: Дэн на учете в милиции.
Он прошлым летом врезал за пьяное домогательство
К девушке.. парню, что оказался сыном министра юстиции.
Теперь Дэна ждет судебное разбирательство
СИЗО, передачки, кассации и петиции.

Это Марина, она, мягко говоря, полновата…
Местные дети громко кричат: «Толстуха!»
Вес выше среднего, фигура одутловата.
…Марина близка к уже месяцу голодухи.
Нарушение гормональное – это, знаете ли, чревато.
Лишний вес появился не от отсутствия силы духа.

Это женатая пара Сергей и Екатерина,
Больше всего на свете мечтающие о ребенке.
Для людей создается отчетливая картина:
зачем карьеристке дома стирать пеленки?
У Екатерины не такая возвышенная причина:
Стенки маточных труб для детей у нее слишком тонки.

Этот слишком богат, этот удавится за копейку,
Этот чрезмерно брезглив (у него обнаружили СПИД).
Эта мадемуазель круглый год ходит в телогрейке.
(У нее к двадцати пяти – хронический острый цистит).
Думаешь, ты простой? Стань другим на недельку.
Расскажешь потом, какой ярлык теперь на тебе висит.
>>
1221
>>1220
Пробрало. Спасибо.
>>
1222
когда приходит ноябрь - ему не гляди в лицо,
открывай секретики лета - так будет легче.
осень - это время поднимать своих мертвецов,
чтобы держаться за их уставшие плечи.

это такое время, что как ни сжимай клинок,
враги наступают, и тьма их чернеет до горизонта,
и тогда ступай тропой мертвецов,
уходи, не чувствуя ног,
позади трубит победительный рог,
продвигается линия фронта.

то ли флейта в руках и шпага на левом бедре,
то ли через плечо - гитара, и автомат за спину,
уходи тропой мертвецов в ноябре,
черная трава в серебре,
никогда твои мертвецы тебя не покинут.

так иди - не слушай голосов, что из головы
просят тебя обернуться, иди сторожко...

вот я встаю, улыбаясь, с сырой травы,
зажимая дыру в груди, держусь за губную гармошку.

и когда уже не осталось совсем бойцов -
вот врагам моим остается лишь расступиться,
вот становится горизонт тяжел и свинцов,
в бой выходит армия моих мертвецов,
самых преданных моих мертвецов,
главное - не пытаться узнать их лица.
>>
1223
Спрашивал юнга: «Скажи, капитан, отчего мы не видим земли?
Почему над водой не кричит альбатрос? На какой нынче курс мы легли?
Почему старый кок не готовит еды? Почему наши пушки молчат?
Почему нет приказов? Куда мы плывём и когда мы вернёмся назад?»

Отвечал капитан: «Мы не видим земли оттого, что наш берег далёк.
Старый кок приболел. Альбатросов здесь нет. Мы свернули на юго-восток.
Неприятеля нет, вот и пушки молчат. Нам не нужно стрелять по врагам.
Мы дойдем до Вест-Индии, сгрузим товар и вернёмся к своим берегам».

«Капитан, здесь совсем не бывает ветров», — «Это штиль», — отвечал капитан.
«Я не вижу на небе ни солнца, ни звёзд», — «Нынче выдался плотный туман».
«У меня появляется чувство, что мы никогда не увидим земли.
Капитан, мы уже никуда не плывём. Может быть, мы стоим на мели?»

Отвечал капитан: «Мы не видим земли оттого, что уже на земле.
Мы уже на земле, а над нами — вода. Мы — покойники на корабле.
Оттого, что мы все утонули давно, оттого, что мы встретились с дном.
Оттого, что уже десять тысяч ночей мы с тобой говорим об одном».
>>
1224
Не понятно, то ли отсюда, то ли оттуда,
(На подобные фокусы этот чувак мастак)
По дороге с авоськами шел Гаутама Будда,
А на встречу ему — не поверите, Шапокляк.
Не — пиздите! — из зала мне крикнет достойный зритель
Шапокляк не бывает в природе — кончайте врать!
Тоже мне, правды-матки нашелся, распространитель,
А вы Будду в природе встречали? И где довелось встречать?
В общем, шли друг на друга, с одной стороны старушка,
А с другой, просветленным челом бликуя, с улыбкой милой
Шагал Будда, ни разу не ожидая, что на макушку
Ему голубь накакает, выхрестень сизокрылый.
Голубь, видимо, там пролетал случайно,
Птица глупая, раз не узрела святого лика.
Будда был сим поступком обескуражен черезвычайно,
Но божественным похуизмом не снизошел до крика.
Шапокляк, поравнявшись с обосранным просветленным,
Хохотнула (а чо ей, она не буддистка, похуй):
Оботрись, а то выглядишь слишком уж приземленно,
Обосрал от души тебя голубь, а вроде же — птичка, кроха"
«Не годится — в ответ ей звучит — Обращать вниманье
На поступки не мыслящих всяких творений божьих»
«Голубь знал, куда срать. Он — орудие мирозданья» —
Шапокляк отвечает — «Случайности не возможны»
Будда взял просветленной рукой носовой платочек,
Послюнявил слюной просветленной, чуть-чуть скривился,
Вроде, вытереть надо, а трогать гавно не хочет,
И додумался! (То есть, конечно же, просветлился)
— Дорогая бабуля, мир твоему артриту,
Подсоби божеству обрести первозданный лик!
— Я, конечно, чуть подзаебана и подпита,
— отвечает — Но ты оборзел впритык!
Я иду себе по делам, между прочим, в шляпке,
Разгоняюсь, из фляжки потягиваю винцо,
И марать не хочу свои чистые, кстати, лапки,
О твое, пусть и просветленное, говнецо!
— Я вам тайну открою — спешит Гаутама — В моей теории
Искажен в человеческом понимании этот свет.
Вы, мамаша, зазря заостряетесь на истории,
Ведь по-сути ни вас. ни меня, ни какашки — нет.
— Уж куда мне до просветленных, ничтожной сошке, —
Шапокляк отвечает — Ты в общем-то, молодца,
И ходи тогда, как придурок, с гавном на бОшке,
Раз теория отменяет наличие говнеца.
Посмотрел Гаутама во след уходящей тетке,
Просветленно ругнулся на голубя: Шоб ты здох, зараза!
Перебрал десять раз в обе стороны свои четки,
Но гавно не исчезло. Со лба доползло до глаза.
— Как в Нирвану не рвись, как туда ты не углубляйся —
Философски промолвил Будда — Придется сдаться.
Просветляйся — в сердцах он промолвил — Или не просветляйся,
Но гавно — есть гавно. И придется с ним разбираться.
____________________________________________________
Тебе надо мораль, мой читатель? Раз не допираешь — окей, разъясню растяпе:
Пей вино, не старайся чужое гавно разгрести, и всегда путешествуй в шляпе!
>>
1225
и вздрогнуло небо, стряхивая туман, и птицы проснулись раньше на два часа.
хлопали сонными форточками дома, с листьев свисала задумчивая роса.
глухо урчало в трюме у кораблей от непривычной тяжести и тепла.
тихо плакала мама в холодный плед. тихо горячая дымка к себе звала.
странная молодость бункеров и пехот, теплую кожу царапающих одежд,
младше самых наивных моих стихов, старше самых безумных моих надежд.
каждое утро думать о том, куда скатится новый день голубым мячом —
в красное поле, зыбкое, как вода, в сонную вечность с ангелом за плечом.
каждый июнь разбрызгивал мелкий лен, тонкий дым папирос выводил курсив.
кто-то из них, наверное, был влюблен, кто-то умен, как пробка, и некрасив.
Димка умел насвистывать соловьем, Сашка был рыж до чертиков и носат.
утро будило залпами водоем. я не имею права о нем писать.

вот у меня тут море и ноутбук, Новороссийск, Анапа и Волгоград,
горечь волны, разъедающая губу, с темной спины сходящая кожура.
что я тут стою, стоя и глядя на стены, в которых давно заросла беда,
воображая лица и имена, перебирая годы и города
болью и порохом пахнущего турне. рыжих, сопливых, мечтающих допоздна,
знавших о жизни больше, чем интернет. больше, чем я когда-нибудь буду знать.
дальше, чем я когда-нибудь долечу, плыл горизонт с оранжевою тесьмой.
пели, смеялись, хлопали по плечу. плакали, прижимая к лицу письмо.

я просыпаюсь рано, в седьмом часу, утро стучится с миром в мое окно.
мелкой походкой к морю себя несу, море сегодня сладкое, как вино.
лес со вчерашней ночи еще подрос, сбросил цветную ягоду со спины.
страшно подумать, сколько гремело гроз ради такой искрящейся тишины.

пахнет густым июнем вспотевший грунт,
с листьев свисает задумчивая роса.
я набираю воздух в живую грудь.
я не имею права
о них писать.
>>
1226
Нагой, но в кепке восьмигранной, переступая через нас,
Со знаком качества на члене, идет купаться дядя Стас.
У водоема скинул кепку, махнул седеющей рукой:
айда купаться, недотепы, и — оп о сваю головой.
Он был водителем «камаза». Жена, обмякшая от слез
И вот: хоронят дядю Стаса под вой сигналов, скрип колес.
Такие случаи бывали, что мы в натуре, сопляки,
стояли и охуевали, чесали лысые башки.
Такие вещи нас касались, такие песни про тюрьму
на двух аккордах обрывались, что не расскажешь никому.
А если и кому расскажешь, так не поверят ни за что,
и, выйдя в полночь, стопку вмажешь в чужом пальте, в чужом пальто.
И, очарованный луною, окурок выплюнешь на снег
и прочь отчалишь.
Будь собою, чужой, ненужный человек.
>>
1227
колько их ещё прибудет? Весь посёлок у крыльца.

Здесь сегодня судят люди заводского кузнеца.

Не прорваться,не пробиться,не протиснуться вперёд.

Что он сделал? Он убийца.

Тише, люди. Суд идет.

Тихо руки опустил он,все в мозолях и узлах.

В них молчит такая сила,что уже внушает страх.

Каждый шею тянет с места,чтоб взглянуть на кузнеца.

Говорят,отец семейства?Как же- дочь и два мальца.

Где ж убил он? Прямо в кузне,там,где тени по углам.

Как же схвачен? Кем же узнан?...

Говорят, признался сам...

На лице простом и грубом время подвело черту.

А его любили люди,говорят, за доброту.

Ишь ты как.Народ дивится - от добра не жди добра...

А убитая девица,кем она ему была?

Та подсобница со стройки,с белой пряжкой кушачок....

Говорят,что слишком бойкий у неё был язычок.

Больше мы её не встретим.Но спроси притихший зал,-

Побежала б с каждым третьим,лишь бы он её позвал.

Хороша, как медуница,но не всем её понять -

Ни учиться,ни жениться,только мальчиков менять.

Да,гулящая,шальная,злая,как веретено,

Пробивная,продувная,- только это всё равно.

Всё равно,бывал ли с нею,целовал ли жадный рот,

Был ли ей других нужнее...Тише, люди,суд идёт.

Суд идёт и знает мало,но любовь тут не причём-

Та девица не гуляла с подсудимым кузнецом.

И, от здешнего народа,тайну женскую храня,

Где-то пряталась полгода до того глухого дня.

Объявилась утром рано,словно тень на каблуках.

Блеск в глазах сухой и странный и ребёнок на руках.

Пять свидетелей вставали,воскрешая этот день.

Пять свидетелей видали эту пасмурную тень.

То она кидалась к речке,,то к вокзалу. И опять,

Встретив взгляды человечьи,поворачивала вспять.

Мы за ней бежим по следу.Путь ей в кузне перекрыт.

....Подошёл черёд обеду,только горн ещё горит.

Порешив уже с делами,уходить кузнец готов,

Но ещё глядит на пламя восемнадцати цветов.

Тот огонь с ним в деле равен.В том огне подручный скрыт.

Брось в него стекло -расплавит,камень брось в него- сгорит.

Приоткрылись вдруг ворота,и,не видя ничего,

Ворвался снаружи кто-то,мимо тихого него.

Он увидел в свете горна женской пряди полукруг,

Дикий блеск в ресницах чёрных,свёрток меж дрожащих рук.

Как сказать об этом словом? ....Спящего с лицом в ладонь,

Подняла его, живого, и швырнула вдруг в огонь....

Ахнул зал.Затрепетал он .От скамьи гудит скамья.

Словно статуя над залом встала женщина - судья,

Дальше.Дальше, в путь баллада- снова в кузне мы стоим.

Знаю я,что нету сладу с сердцем дрогнувшем твоим.

....Вот она глядит на пламя.Отшатнулась наконец.

Встретились глаза с глазами - перед ней стоит кузнец.

А его то в жар, то в холод.Та - бежать.Он крикнул - "стой"

Подхватил лежащий молот и взмахнул перед собой.

Вот и всё.Пришла расплата.Суд идёт,должно быть век.

Старый,добрый,виноватый перед залом человек.

Мастер Сухов лезет грудью прямо с улицы в окно.

...Не убийство, - правосудье, было им совершено!-

Но опять шумит и спорит несмолкающий народ.

Вот какое вышло горе. Тише,люди.Суд идёт
>>
1228
Пятьсот песен - и нечего петь;
Небо обращается в запертую клеть.
Те же старые слова в новом шрифте.
Комический куплет для падающих в лифте.
По улицам провинции метет суховей,
Моя Родина, как свинья, жрет своих сыновей;
С неумолимостью сверхзвуковой дрели
Руки в перчатках качают колыбель.
Свечи запалены с обоих концов.
Мертвые хоронят своих мертвецов.

Хэй, кто-нибудь помнит, кто висит на кресте?
Праведников колбасит, как братву на кислоте;
Каждый раз, когда мне говорят, что мы - вместе,
Я помню - больше всего денег приносит "груз 200".
У желтой подводной лодки мумии в рубке.
Колесо смеха обнаруживает свойства мясорубки.
Патриотизм значит просто "убей иноверца".
Эта трещина проходит через мое сердце
В мутной воде не видно концов.
Мертвые хоронят своих мертвецов.

Чувствую себя, как негатив на свету;
Сухая ярость в сердце, вкус железа во рту,
Наше счастье изготовлено в Гонконге и Польше,
Ни одно имя не подходит нам больше;
В каждом юном бутоне часовой механизм,
Мы движемся вниз по лестнице, ведущей вниз,
Связанная птица не может быть певчей,
Падающим в лифте с каждой секундой становится все легче.
Собаки захлебнулись от воя
Нас учили не жить, нас учили умирать стоя
Знаешь, в эту игру могут играть двое
>>
1235
>я собака, павлов, собака, собака павлова
Внезапно, самая охуительная строчка в треде.
>>
1265 2043386488.jpg - (1.89KB , 90x30 )
1265
по волчьим детским снам, по старческим щенячьим,
по хлюпающим снам безглазой школоты,
по бурелому мечт, по внешней мгле горящей
решетчатой, дневной, трещишь числом пустым.

таймс нью роман долгов, вердана белле тристе
тахома мытарей, календаря зубцы.
айди впрайобе брат, и облака лишь числа,
но капчу не прочесть, и можно лишь скользить

бессмысленно, как нож по дереву живому,
по коже, по нигде - здесь, дескать, кто-то был,
нет, еще есть: вот кровь, смола, вот сонный
цветок расцвел как бы.
>>

управление тредом
Пароль: